Мне не хватало уверенности, чтобы общаться наравне с однокурсниками, которые были на два года старше, — но в учебе мне не было равных. Уже на третьем курсе я обрел свою стихию. До этого мы учились по книгам, но теперь началась практика, — мы работали с больными, чтобы узнать, как их лечить. И я понял, что мне безумно нравится медицина и что у меня прекрасно получается. Оставалось достичь вершин.
Помню, как я учился ставить центральный венозный катетер. Обычно это изучали в первый год резидентуры. Мне до нее оставалось два года. Установка центрального катетера — это первая опасная операция, которой учится резидент. По сравнению с обычным внутривенным катетером — это земля и небо. Иглу длиной почти с палец нужно ввести под ключицей в проходящую там крупную вену. Самый большой риск — проколоть верхнюю часть легкого. Это может стать фатальным, если вовремя не принять мер. Анатомия людей разнится, и искать эту вену — все равно что бурить землю в поисках нефти. На третьем курсе мы уже успели посмотреть со стороны, как ставят катетер, но вряд ли бы кто-нибудь позволил мне сделать это самому, — разве что в критической ситуации.
Если кто-то в больнице перестает дышать или переходит в иное опасное для жизни состояние, включается «Синий код», — и врачи с резидентами мчатся со всех уголков больницы реанимировать больного, что предполагает постановку центрального катетера. Студенты в таких случаях только смотрят. На второй «Синий код» я прибыл быстро, и никого еще не было. Я попросил сестру дать мне катетер, но та, посмотрев на мой короткий белый халат, — облачение ученика, — презрительно покачала головой. Спустя минуту появился резидент, и она отдала набор ему. Я пытался выпросить набор на других «Синих кодах». Исход был таким же.
Что поделать, клиника. Все по протоколу. Я бесился при мысли о том, что придется ждать еще два года, и упросил маму пришить мне к халату дополнительный карман. В нем я прятал набор для введения катетера. Теперь, когда я только слышал, что по интеркому передали «Синий код», я несся через семь лестничных пролетов, доставал собственный комплект и проводил операцию. Я быстро протирал место ввода антисептической салфеткой и вставлял иглу под ключицу больного. Все шло прекрасно. Я наслаждался вызовом. Уверенность хлестала через край. Я знал, что могу справиться с любой операцией, лишь бы дали шанс. Когда я видел, как темная кровь лилась в шприц, давая понять, что игла вошла в вену, я был в восторге, а резиденты, которые прибывали после меня — в ужасе. Я вдевал катетер и говорил с надменной улыбкой: «Рад помочь!» Сейчас я порой сожалею об этом рвении. По милости Божией мне везло, хоть я и считал это своей заслугой: почти каждая попытка была успешной, и я никому не причинил вреда, разве что некоторые сверстники от меня отдалились.
Если были другие способы продвижения вперед, я ими пользовался. Я узнал, что написание научных статей позволяло отправляться на встречи — передавать бумаги, — и давало свободное время. Более того, дорогу оплачивала резидентура. Да, конечно, нейрохирурги-резиденты писали научные работы, но вот написание их на первом году интернатуры, во время стажировки в общей хирургии, было необычным, — и более того, к великому огорчению моих сверстников, я написал не одну. Главный резидент выяснил, что я бывал на встречах чаще него. Это было весьма неправильно. В своей наивности я и правда полагал, будто все за меня лишь порадуются, — словно пленники, поддерживающие того, кто вырвался на свободу. Но никто не любит парней, идущих против правил. В первые годы своей семилетней резидентуры я использовал каждую возможность вырваться вперед. Если другие не хотели того же, меня-то что винить? Так к этому относился я. Они относились иначе — и винили.
В последние годы резидентуры я выучился на нейрохирурга. Выросло мое уважение к преподавателям, среди которых были специалисты с мировым именем, достойные глубочайшего уважения. Я завязал рабочие и дружеские отношения с другими резидентами, и мы вместе стремились достичь уровня, достойного нашей профессии. Желание добиться успеха стало уравновешиваться с желанием служить людям.
Я стал нейрохирургом и уехал в Пенсильванию на должность, которая позволила бы мне практиковать и открытую, и эндоваскулярную нейрохирургию.
Обширная практика давала мне массу возможностей оттачивать навыки. Я стал намного больше беспокоиться о больных. Сложных заболеваний было много, и моя карьера развивалась быстро. Я все так же писал труды и заметки, начал выступать с лекциями и много путешествовал. Моя уверенность в себе и мое мастерство возросли еще больше, и я планировал стать корифеем в сфере академической нейрохирургии.