Он уже рыдал, и я только надеялся, что нас не услышат в других кабинетах или в приемной. Я дал ему всю коробку с платками.
— Вы еще что-нибудь хотите ей простить?
Он задумался, протер глаза и высморкался.
— Нет. Думаю, это все.
— Хотите попросить прошения у Бога? — спросил я. — За то, что так долго таили в душе обиду и злобу на мать?
Он даже не ждал моих слов — и заговорил сам.
— Господи, прости меня, — выдохнул он. — Прости, что я злился на маму.
Казалось, будто рухнула стена, отделившая его от Бога. В комнате стало легче дышать.
— Если это все, — сказал я, — знайте, Бог любит вас и прощает.
Он кивнул.
— Можно еще кое-что сказать? — спросил он. — Я ведь и сам далеко не ангел.
— А почему Бог прощает нам грехи? — спросил я, помня, что Рон рос при церкви.
— Иисус, — просто ответил он.
— Поблагодарите Его?
— Иисус, спасибо Тебе, — сказал он. — Спасибо, что искупил мои грехи.
Минуту мы помолчали. Я все еще поражался тому, что случилось.
— Знаете, вы совершили очень смелый поступок, — наконец сказал я. — Как вы?
Он протер глаза и посмотрел на меня с сияющей улыбкой.
— Хочу позвонить маме, — ответил он. — Не могу дождаться, когда поговорю с ней. Это прекрасно, док. Я будто заново родился.
Он почти не был похож на себя прежнего — того, кто переступил порог моего кабинета. Ледяная маска растаяла, он словно сиял. Из смотровой он вышел чуть ли не вприпрыжку.
Операция прошла через три недели — было сложно, но все закончилось хорошо. На закупорку фистулы ушло шесть часов. Гул крови он перестал слышать сразу же, и мы оба спокойно вздохнули. Встречались мы потом пару раз. Он сказал, его новая радость настолько сильна, что ее ничего не в силах ослабить. Боль от артрита стала намного меньше, и ему теперь не требовались таблетки. Он отличался от себя прежнего, словно земля и небо. Улыбка не сходила с его губ, и я невольно улыбнулся в ответ, как только его увидел. Его мать недавно начала новую жизнь, стала ходить в церковь, и они планировали воссоединение семьи. Ее отношения с родными, прежде далекими, начали исцеляться.
Прощение превратило разъяренного морского пехотинца в радостного и светлого ребенка.
Это был первый раз, когда я предложил больному простить и попросить прощения, — и я никогда не видел столь преображающей силы. Ни лекарства, ни операция не могли с этим сравниться. Прощение превратило разъяренного морского пехотинца в радостного и светлого ребенка.
Прошло несколько месяцев. Я провел еще нескольких через прощение различных обид и ситуаций. Результаты потрясали, каждый по-своему.
Один больной с небольшой аневризмой и болями в спине и шее сказал мне, что ненавидит своего агента по недвижимости, — тот завел его в субстандартную ипотеку прямо перед тем, как рухнул рынок жилья. Как и полагалось по закону, он сообщил об этом агенте властям, чтобы тот не причинил вреда другим людям, — но и сам не избежал последствий: дом забрали, и теперь он жил с дочерью. Еще у него умерла жена, с которой он прожил сорок восемь лет, — и теперь он злился на Бога. После того как мы поговорили, он перестал винить Бога, простил агента за финансовый хаос, стал относиться к жизни светлее и, к моему удивлению, боль в шее ушла. Как-то раз он сам обратился к Богу — и хотя сперва просто жаловался, но вскоре начал понимать, насколько благословенной была его жизнь на протяжении всех сорока восьми лет брака. Пройдя множество напрасных процедур, тестов и сканирований, он избавился от боли только тогда, когда отпустил тех, кого не простил прежде, и когда честно признался Богу в том, сколь болезненной оказалась для него разлука с женой.
* * *
Одна индианка — причем весьма ортодоксальная: каста, карма, дхарма — жаловалась мне на постоянные головные боли. Она злилась на дочь: та в двадцать один год съехалась с парнем. Да, в Америке это нормально. В Америке все нормально. Но для их семьи это жуткий удар. Дочери побоку ценности семьи. Но она все время требует денег, денег, денег…
— Она сделала свой выбор, — сказал я. — Простите ее. И за то, что просит денег, тоже простите. Верю, вас волнует ее судьба. Материнскую заботу ничто не заменит. Но есть то, за что отвечать ей самой.
Мы еще немного поговорили.
— Знаете, — вдруг сказала она, — а голова-то прошла.