Я открыл глаза. Сэм их и не закрывал. Он едва живым взглядом смотрел на дальнюю стену. За несколько минут мы собрали данные для проверки, сестра вывезла его из кабинета, — и я постарался забыть о нем, как о слишком сложной, нерешаемой проблеме, от которой можно только уйти.
* * *
Он появился у меня через год — на контрольном осмотре. MPT-сканирование показало: его спинной мозг полностью изменился, усох и изогнулся дугой в области шейного изгиба.
Я объяснил это, и он посмотрел на меня. Его глаза были полны боли.
— Что случилось? — спросил он снова. — Почему операция сделала меня таким?
— Сэм, мы говорили об этом много раз, — сказал я. — Мне очень жаль. Поверьте, ваш случай травмировал меня сильнее, чем все остальные неудачи.
Это его слабо утешило. Он явно был на меня зол.
— Кто-нибудь может мне помочь? — спросил он.
Я дал ему имя врача, специалиста по сколиозам, но знал: никакие операции ему не помогут. Он отчаянно искал решения, которых не было. Я помолился о нем снова, прежде чем он ушел, — но его тоска осталась прежней, как и за год до этого. Молитва подарила мне покой и надежду, — но для него оказалась бесполезной: не исцелились ни его тело, ни его дух.
Ни один хирург не любит осложнений, плохих исходов и несчастных больных. Со временем такие случаи стираются из памяти. И я тоже надеялся на время, но мысли о Сэме никак не хотели меня отпускать. Прошло три года, и я вдруг ощутил, что должен с ним встретиться. Я не знал, почему — мне просто казалось, что мы чего-то не сделали. Я хотел еще раз его увидеть, прежде чем он навсегда исчезнет в моем прошлом. Я мог бы попросить его зайти, но прекрасно понимал, как трудно инвалидам добираться до больниц. Оставался только один вариант: пойти к нему. Звонок бывшему пациенту — не столь уж необычное дело. Многие врачи созваниваются со своими больными, пока проходит период восстановления. Но о праве прийти в гости я просил впервые. И все же я чувствовал, что должен сделать это исключение. И как-то раз я позвонил ему прямо из кабинета.
— Сэм, добрый день. Это доктор Леви, — представился я. Ответом было молчание. Мой звонок его явно удивил.
— Здравствуйте, доктор, — наконец отозвался он.
Я быстро заговорил, чтобы он не подумал, будто я придумал новый метод, способный исцелить его паралич.
— Мне нечем вас порадовать. Просто хотел спросить, смогу ли как-нибудь к вам заехать, если буду в ваших местах? Так, проверить, как у вас дела.
Он не отвечал. Наверное, просто не знал, как это воспринять.
— Хорошо, — осторожно сказал он. — Конечно. Я не против.
— Тогда договорились. Я позвоню, — сказал я. — Надеюсь, мы встретимся в ближайшие несколько недель. Увидимся!
— Увидимся, — эхом откликнулся он.
Прошло несколько недель, и я приехал к нему. Они с матерью и сестрой жили в маленьком доме. Мне открыла сестра. Сэм, в спортивных штанах и фуфайке, сидел в своей коляске. Он слабо улыбнулся, немного удивленный, что я выполнил обещание. Он выглядел изможденным и несчастным, как тряпичный Пьеро. Его черные волосы потеряли блеск, он хмурился, и на лице отражалась тоска. Левой рукой он двигал джойстик коляски: сил хватало только на это. Правая рука по-прежнему висела плетью.
Я сел на диван, напротив него.
— Как вы? — сказал я.
— Да не особо, — ответил он, не особо пытаясь притворяться счастливым. Его фразы разделяло несколько мгновений. — Иногда выезжаю. Нашел в Сети пару альтернативных методик.
— Правда? Каких? — тут же спросил я. Неужели он может хоть на что-то надеяться?
— Ароматерапия, — усмехнулся он. — Знаю, все это чушь. В смысле, что мне вообще поможет?
Он дернул головой, указав подбородком на тощее тело и коляску. Он ничего не сказал, но я ощутил, что он полыхает гневом и причина этого гнева — я. Я чувствовал это и раньше, но просто забыл, ведь с нашей последней встречи прошло много месяцев. Да в чем он меня винит? Он просто смотрел на меня и все так же не говорил ни слова.
Я хотел просто его навестить, посмотреть, где и как он живет, попросить его немного рассказать о своей жизни, возможно, даже о «новом опыте». Но сейчас я понимал, что должен сделать нечто совершенно иное: извиниться. Я никогда не извинялся перед больными, и мне не нравилась эта идея. Зачем? Я провел операцию прекрасно, как настоящий профессионал. Мое искусство могло дать ему шанс на нормальную жизнь — там, где другие врачи даже не стали бы пытаться. Я уже много раз говорил ему, как мне жаль, и один раз даже выдал что-то вроде: «Мы же оба молились, и все-таки это случилось», — надеясь, что он перестанет обвинять меня и займется этим вопросом с Богом. И тем не менее что-то мне подсказывало: я должен попросить у него прощения за то, что обрек его на инвалидную коляску. Я сделал все возможное, но это не изменяло того, что он мне доверился, — а я причинил ему боль.