— Сейчас? — удивилась Шарлотта. — Вот здесь?
— Да, — сказал я так мягко, как мог, и мой тон и манеры, казалось, оказали свое действие. Она заметно нервничала, но, видимо, уже просто не могла ничего не делать.
— Хорошо, — кивнула она. — Я согласна.
— Отлично, — я улыбнулся и поудобней устроился в кресле. — Но прежде чем мы начнем, позвольте кое-что сказать вам. Я уже на опыте убедился в том, что болезни — не все, но некоторые точно — рождены нашими чувствами. — Я объяснил ей связь между прощением и здоровьем. — Когда я призываю вас простить, я не прошу притвориться, будто зла никогда не было, и не прошу назвать зло добром. Когда вы прощаете, вы обретаете свободу — и показываете, что ни люди из прошлого, ни мысли о них не в силах причинить вам боль. Мне кажется, для вас это лучшая возможность исцелиться. — Казалось, она поняла. — Кто вас ранил, Шарлотта?
Она задумалась.
— Мне нужно простить отца. — сказала она. — Он никогда не защищал меня от мачехи. А она меня ненавидела.
— Да, — сказал я. — А еще?
На этот раз молчание продолжалось дольше.
— Еще мужа, — наконец призналась она. — Если кого и прощать, то точно его. Такое чувство, что я за него вышла, совершенно не зная.
— Что вам нужно ему простить? — спросил я.
— Унижения. Измены. Пьянки. Он постоянно твердил, что я никчемная уродина. Он даже мою собаку убил.
Она замолчала.
— Хорошо, тогда давайте простим ему это, — сказал я, и мы прошли через прекрасно знакомые мне шаги. Шарлотта называла всех, кто ее ранил, все, что они сделали, и отпускала свою боль, доверяя ее Богу. Вскоре она заплакала — со слезами выходили долгая боль одиночества и многолетняя ненависть.
Она простила отца и мачеху, и последним — мужа.
— Господи, я прощаю Алана, — сказала она. — Ты справедлив, и не мне Тебе помогать. Поступай с ним как сочтешь нужным. Я оставляю все мысли о мести. Я отпускаю его.
Я был поражен — и глубиной ее отчаяния и боли, и тем, как она, уже сама, шла все дальше и дальше. Словно с захламленного чердака, она вытряхивала из памяти каждую соринку. Я знал: за один раз ей всего не охватить. Но у нее уже была надежда.
Когда мы закончили, Шарлотта выглядела спокойней.
— Как вы? — спросил я.
— Легче, — отозвалась она. — Как будто гору скинула. И на душе спокойней. Голова пока болит, но хоть не кружится.
— Вам станет лучше, — уверил я. — Дайте немного времени.
Она помолчала.
— Такое чувство, будто новую жизнь начала, — сказала она. — Никогда такого покоя не чувствовала.
— Это от Бога, — сказал я. — Вы скинули свой балласт. Попытается вернуться — а скорее всего, попытается, — не пускайте. А начнете снова злиться — просто простите.
Шарлотта вытерла глаза, я записал ее на новый осмотр. Из смотровой мы вышли вместе.
— Спасибо, доктор Леви, — тихо сказала она.
* * *
Шарлотта в конце концов получила развод. Алан не унимался, и суд позволил ему видеться с детьми только в присутствии пристава, после чего он прекратил появляться вообще, и пять месяцев о нем не было ни слуху ни духу. Шарлотта тем временем завершила обучение и стала семейным врачом. Она приходила ко мне еще несколько раз. Через три месяца после нашей первой встречи мы сделали повторный снимок: ее артерии, пусть и медленно, исцелялись. Молилась она с великим рвением, и я дал ей имена двух женщин, с которыми она при желании могла молиться сколько душе угодно. Они подружились.
— Как вы, поладили? — спросил я позже на одной из наших встреч.
— Они мне как сестры, — ответила она. — У меня никогда не было сестер. А теперь есть.
Ей становилось все лучше. Симптомы уже проявлялись не столь сильно. Частота приступов с полусотни в день снизилась до десятка, а потом до пары-тройки. Наконец Шарлотта сдалась и рассказала, что с ней сделал Алан. Мы просматривали снимки, и вдруг она, казалось, осознала, чем ей грозила травма, — и это понимание ее ошеломило.
— Господи, я ведь умереть могла… — прошептала она. — Я даже не поняла… Мой бывший муж… он тогда сдернул меня с постели за волосы. — Она тихо всхлипнула. — Он много раз пинал меня, бил, толкал. Но тогда… тогда он меня чуть не убил.
Я не удивился. Печально, что она так долго таилась, — но хорошо, что истина наконец-то стала явной. Исповедь очищает душу — в церкви или вне ее, — и на моих глазах она дала благо Шарлотте.
— Какая же я дура, что так долго лгала, — сказала она. — Люди пытались мне помочь. А я знала, что это он, и молчала.
Шарлотта склонила голову. Она стыдилась своих откровений: ей казалось, что врачи, лечащие других, не имеют права страдать, и боялась, что ее осудят. Но я ее успокоил: знание ее секрета никак не повлияло на мое мнение о ней, а понимание причин травмы не повлекло изменений ни в диагнозе, ни в лечении.