Я вернулся к Кену — слава богу, тот еще не очнулся, — и обработал белую область. Анестезиолог вколол ему немного морфия, и Кена отвезли в палату.
Спустя четверть часа он кричал и извивался на кушетке. Он пришел в себя, и первым, что он почувствовал, стала боль. Мы вместе — я и пластический хирург — ринулись в его палату и пытались понять, что делать с травмой и чем она вызвана. Это было непросто: Кен стонал и ворочался.
— Опасно, — согласилась коллега. — Пройдет паратройка дней, поймем, насколько. Сейчас ничего не сделать, только ждать и смотреть, до каких пор вырастет.
— И белого все больше… — с грустью сказал я.
— Да белое — это еще ничего, — сказала она. — Лишь бы не почернело.
Мы вышли из палаты, и тут я вдруг понял: это не единственный риск! Сосуды шли рядом с глазом! А если клей проник туда? Кен рисковал ослепнуть! Тут впору взмолиться, чтобы кожей отделаться!
Словами не выразить, что со мной творилось. Я провел операцию и нанес больному невероятный вред. Я кое-как молился, вроде: «Господи, помоги!» — но чувствовал себя совершенно одиноким. Случилось то, чего никто не ждал. Последствия были плачевны. А ведь я сам критиковал других врачей за такие исходы — и в душе костерил их неучами и тупицами.
Как я мог сделать то же самое? Почему заглушил интуицию? Почему слушал других, а не себя? Утратил навыки, зоркость, здравый смысл? И что теперь будет с Кеном? Мало ему этой белой кляксы — так еще и окривеет!
«Это я? Это все я?» — твердил я себе, не в силах поверить. Голова шла кругом. Когда я думал, что натворил, меня тошнило. Но не было времени витать в раненых чувствах. Родные Кена — жена и родители — ждали моего решения в приемной. Я попытался прийти в себя, прежде чем направился к ним.
Словами не выразить, что со мной творилось. Я провел операцию и нанес больному невероятный вред.
— Я заделал сосуды, которые питали опухоль, — сказал я. Так, теперь глубокий вдох. — Но случился один из рисков, о которых мы говорили. Повредилась кожа на лице. — Я видел, как они вздрогнули. — Без ущерба не обошлось. Насколько он велик, мы не знаем. Еще может понизиться зрение. Кену сейчас очень больно, но я хотел бы проводить вас к нему.
Я вел их в палату и корил себя как мог. Почему я позволил такому случиться? Я умирал от чувства вины.
Мы пришли в отсек. Кен стонал от боли. Сестры дали ему морфий, и он уже не метался, но обычной дозы едва хватало, а повышать мы не рискнули, боясь остановки дыхания.
Жена бросилась к нему и стала гладить по голове. У Кена распух глаз. Белый крем еще сильнее подчеркивал травму. Родители помогли его успокоить, и я поднял ему веки — проверить зрительный рефлекс.
— Кен, видите мою руку? — спросил я.
— Голова болит! — застонал он. — Болит!
— Кен, сколько пальцев? — Я не унимался.
— Не знаю! — он замотал головой. — Больно!
Наконец морфий подействовал, и Кен снова впал в ступор. Я обернулся к его жене и родителям.
— Пока я ничего не могу вам сказать, — сказал я. — Придется подождать и проверить позже. Я хотел бы помолиться за него, если вы не против.
Они одобрительно кивнули, и я положил руку ему на лоб. Эта молитва предназначалась не только для Кена, но и для меня. Я должен был говорить с Богом о страшных последствиях своей ошибки.
— Господи, мы знаем, Ты здесь, даже если не видим Тебя, — начал я. — Знаем, Ты любишь Кена. Прими же нашу молитву. Исцели его лицо и глаза…
Я замолчал. С чего это Богу устранять мои огрехи? Он ведь не обязан мне помогать. Да и стоит ли просить? И все же я продолжал — на одной только вере.
— Молим Тебя, дай нам покой и мир… всем нам, — закончил я. — Во имя Иисуса, аминь.
Душевная боль мешала мне говорить. Но я знал, что поступаю верно. Я должен был просить Бога о помощи. Речь шла не обо мне, а о здоровье Кена.
Когда молитва завершилась, я вышел и вернулся в отделение. Уже настал вечер, но я не мог заставить себя уйти домой. Оставив больницу, я предал бы Кена и его семью — так мне тогда казалось. Я засиделся допоздна — оформлял документы, занимался чем угодно: такое вот было покаяние. Несколько раз я проведывал Кена и наносил ему крем. Наверное, тоже из чувства вины: обычно этим занимаются сестры, и я прекрасно это знал — как и то, что этот крем, скорее всего, бесполезен, ведь травма была внутри. Но я все равно размазывал этот крем — так мне было хоть чуточку легче.
Домой я ушел глубокой ночью, и начался недельный кошмар. Я не мог есть. Не мог думать ни о чем другом. Кен, Кен, Кен… В голову бил кузнечный молот. Это я его ранил, я, я, я… Теперь его ждет пластика. И, не дай бог, слепота. Не вернуть, не исправить. Я снова и снова прокручивал в сознании всю операцию, будто личную травму. Да, я знал, что риск есть. Но ущерб от моих операций еще никогда не был столь явным. Меня преследовали страхи. А если я плохой врач? А если я потеряю работу? А если Кен и его родные подадут на меня в суд? И та моя нерешительность на операции… может, Бог предупреждал меня? Может, Он призывал меня прекратить? А если так, то я не послушал — и причинил боль тому, кто мне доверился. Ведь Кен не хотел операции…