Филя победоносно стукнул локтем в бок девушку. Он знал, что так и будет. Чуйка была у него на людей. Двадцать лет он в людском круговороте лавирует, звание профессора, и кафедру не только за знания получил, а еще за редкий талант. Умел он распознавать желания и тайные намерения людей. Все продавалось, только не всегда за деньги. Филя всегда знал, как умаслить начальство и ученых деятелей, от которых зависела его карьера. Моля со своими переводами давно от жизни отстала. А в последнее время совсем в затворницу превратилась, в людях перестала разбираться. Бабушка ее всю жизнь оберегала от сглаза и от злословия людского. Вся грязь от девушки отскакивала, не успев прилипнуть. Да только нет уже бабки, а Молька так и не научилась жить практично. Вот Аську, соседку, она всегда защищала, а та ее поносила за глаза. Какие только эпитеты в ее адрес не раздавала, как только не выражалась. И что? Моля всегда ее поддерживала, даже на улицах спала, если той срочно нужно было устроить пьяную вечеринку, превратив квартиру в траходром. Филя знал в чем причина, тощая Мальвина боялась конкуренции фигуристой Мольки, поэтому и просила погулять наивную соседку во время своих случек.
Отец Илларион взял ключи и первым стал спускаться в подвал. Старая деревянная лестница скрипела, но в дневное время суток этот звук не производил такого зловещего впечатления, как ночью. За монахом шла Моля, а за ней ковылял профессор, вздыхая на каждом шагу. Не любил он болеть. Даже насморк мог вывести его из равновесия. И все бы ничего, если бы рядом была муза, которая бы пожалела бы его, массажик сделала, поухаживала. От Мольки разве дождешься? Сегодня даже шнурки на кроссовках не завязала, а завтра что будет? Скажет — иди Филя дрова монахам таскай или за водой тащись к колодцу. А у него спина слабая, только никто не хочет это помнить. Придется еще несколько дней с неудобной повязкой на ноге походить и пальцы придется держать привязанными к доске.
Филя не считал себя симулянтом, вчера у него действительно болел и палец, и подвернутая нога, только сегодня почему-то уже все прошло. Но знать это всем остальным было необязательно.
— Филечка, может ты наверху побудешь? Как твоя нога?
— Нет, Моля, мы же решили, что только вместе. И не жалей меня, я все ради науки вытерплю.
Монах не стал комментировать пафосное заявление гостя, ему не терпелось узнать, что же так гонит в старый никому не нужный подвал хромающего профессора и красивую умную девушку. Он понял бы если бы они попросились в библиотеку монастырскую или иконы посмотреть старинные, по в пустой подвал? Значит они знали о подвале то, что не знал он и его братья. А это отец Илларион допустить не мог, так как прожил на Соловках десять лет безвыездно, и не мог представить, что есть нечто на острове, о чем он не знает. И это нечто находится у него под носом, в монастыре, к которому он прирос и душой, и телом.
Спустившись в подвал, Филя, державший всю информацию в голове, сразу направился в нужную сторону. Монах следил за каждым его движением. Моля крутилась рядом. При свете дня, подвал выглядел совершенно обычно и не вызывал приступа ужаса. Даже голоса в голове не появлялись.
— Ну так вот, Молечка. Что мы знаем. Наш уважаемый князь О., прах которого уже много лет покоится на кладбище Сент-Женьев-де-Буа в Париже, утверждает в своих мемуарах, подлинность которых, как и факты, изложенные там, мы можем частично подтвердить или опровергнуть, что он провел в Соловецкой тюрьме два года с 1927 по 1929. Он работал счетоводом-делопроизводителем и был прикреплен к роте лесничества. Так?
В разговор вступил монах.
— Это факт, такая рота была и, если заключенный был с высшим образованием и из бывших дворян, его могли поставить делопроизводителем, — Отец Илларион прекрасно знал не только историю монастырей и их обитателей, но и был знаком со страшными лагерными страницами острова. Он частенько просиживал в библиотеке, читая архивы Соловецкого концентрационного лагеря. Его, так же, как и профессора интересовали частные биографии людей, прошедших через Соловецкий ад.
— Ну так вот, наш князь, поругался с конвоиром, его арестовали и отправили в «отрицательную» роту с уголовным элементом. От «шпаны», для которой он был чуждым элементом он натерпелся, пройдя все круги ада. К тому же в канцелярии обнаружили в его отчете приписку и на три месяца нашего князя отправили в самое страшное на острове место — в «Секирку», в карцер, который находился в помещениях церкви, где сейчас мы и находимся.
— Вот здесь я могу с вами поспорить, профессор. Политические заключенные с высшим образованием были на особом счету. На них держалось все управление на острове, потому что настоящие зэки годились лишь для тяжелого физического труда. И карцер служил для отбывания наказания именно уголовников.