– Доброе утро. Как спалось?
– Спасибо, хорошо. А у тебя… все в порядке? – добавила я, вспомнив о ночной драке.
– Лучше не бывает, – ответил он с улыбкой, лукаво щурясь.
На его теле я не заметила никаких следов ночного боя, да и настроение у победителя было явно приподнятое. Меня поразило, что он остался без единой царапины, ведь, судя по воплям, битва разыгралась нешуточная! Я даже засомневалась, а не приснилось ли мне все это. Кот встал, потянулся и спрыгнул на землю.
– Там еще осталось кое-что, – пригласил он меня, мотнув головой в сторону мешков с отбросами. – Свежее принесут только вечером, так что постарайся набить живот.
И он деловито направился в сторону церковного двора. Когда он поравнялся со мной, я обратила внимание на то, как мускулы перекатываются у него под блестящей шерстью.
– Спасибо, – только и успела я сказать ему вслед.
Я дождалась, пока он скроется под хвойными кустами, и только тогда вспрыгнула на контейнер. В разорванном мешке я разглядела остаток начинки для сэндвичей. Замечу, еды там было ровно столько, чтобы одна небольшая кошка смогла наесться досыта. Мне даже пришло в голову, что кот специально оставил ее для меня – ведь мог бы съесть все сам, – но я тут же прогнала эту мысль. В конце концов, он в этом переулке хозяин. С чего бы вдруг ему делать подобные вещи?
13
Я полюбила наш переулок за тишину. Церковная живая изгородь в конце переулка преграждала путь праздным гулякам, и прохожие тут встречались редко. Здесь, вдали от опасностей многолюдного города, я чувствовала себя увереннее. За магазином, под спиральной пожарной лестницей были свалены ржавые банки из-под краски. Там я устроила себе что-то вроде жилища, возвращалась туда каждый вечер и спала на куске картона.
К жизни в проулке за кафе я приспособилась довольно скоро. Я узнала, что в шесть часов вечера кафе закрывается, и сразу после этого в контейнер выносят остатки пищи, не съеденной за день. Колокольный звон подсказывал мне, что пора возвращаться, и я неслась со всех ног в предвкушении сытного ужина, состоявшего в основном из разных начинок для сэндвичей.
Черного кота днем я почти не встречала – он, видимо, рыскал где-то намного дальше, чем я, – но наши пути, бывало, пересекались, когда по вечерам мы оба жадно бросались к нашему контейнеру. Кот по-прежнему был приветлив и обходителен, пропуская меня к еде первой, но я почему-то все равно его немного побаивалась. Я чувствовала, что он зорко присматривает за своей территорией, и, вспоминая ту драку в мою первую ночь, понимала, что он может постоять за себя. Меньше всего мне хотелось, чтобы он пожалел о том, что до сих пор неплохо ко мне относился.
Недели через две после моего прибытия разноцветные огоньки в витринах исчезли. Улицы, мощенные булыжником и казавшиеся блеклыми даже в праздник из-за низко висящих зимних туч, совсем потускнели, лишившись рождественских украшений. Пешеходов на улицах тоже поубавилось, точно жители города погрузились в зимнюю спячку после безудержного праздничного веселья.
Проснувшись однажды утром, я обнаружила, что первый снег преобразил наш проулок, укутав его толстым белым одеялом. Раньше, еще домашней кошкой, я обожала смотреть на падающий снег. Бывало, сидела на веранде дома Марджери и любовалась снежинками, которые кружились в воздухе, садились мне на нос и на усы, таяли на шерсти. Тогда снег казался мне восхитительным, ведь всего в нескольких шагах была комната Марджери, где жарко горел газовый камин.
Другое дело на улице, здесь снег доставлял мне серьезные неудобства. Он покрывал металлические ступеньки пожарной лестницы, но таял от тепла соседней стены, и ночью, когда я пыталась заснуть, на меня падали ледяные капли. Правда, словно в виде компенсации за все тяготы жизни, моя шерсть стала намного гуще. Не припомню, чтобы прежде она была такой, новый теплый подшерсток удерживал тепло намного лучше. Но даже несмотря на это, я постоянно мерзла. От холода некуда было скрыться, и мне приходилось почти все время проводить в убежище. Я лежала там долгими часами, поджав под себя лапы с потрескавшимися от снега и льда подушечками. Свернувшись клубком, я пыталась удержать тепло и мечтала о сне, приносившем хоть какое-то облегчение.
В просвете между банками мне был виден служебный вход в кафе. Я каждый раз внимательно изучала женщину, выходящую оттуда. Она была моложе Марджери – думаю, ей было за сорок, – с добрыми голубыми глазами и печалью на лице. Иногда она подходила к основанию металлической лестницы, в нескольких дюймах от моего убежища, и перебрасывалась фразами с соседкой, владелицей магазина скобяных товаров.