***
Фипсу было холодно и страшно. Так страшно и одиноко, что передвигался он только ночами, а днём забивался в щель или в какую-нибудь нору, пытаясь спать и думать. Человек-узник часто говорил про то, что думать надо всегда. Голодал Фипс уже так давно, что даже не помнил вкуса человеческой еды, а крохи магии, которые перепадали то там, то здесь, не могли насытить его тело, лишь немного продлевая бессмысленное существование. Больше магии брать было нельзя, сразу бы изловили и отослали к Безликому, а это было для Фипса страшнее смерти.
Фипс сам не знал, почему решил искать человека-узника, тянуло к нему, но не как к хозяину. Да и не был человек его хозяином. Но магией делился часто. Вкусной магией, сочной, до горлышка наполняющей. Усмехался, глядя на Фипса, и молча делился, даже если Фипс пытался закрываться, ничего не получалось. Устоять было невозможно.
Иногда человек-узник его спрашивал что-то, и Фипс скулил после в своей каморке, разбивая голову о камни бездушной тюрьмы, потому что приказ страшного человека, у которого не было лица, запрещал ему отвечать щедрому магу. Безликий давно не появлялся, но приказ сковывал Фипса много лет. Пока однажды человек-узник не исчез из тюрьмы. И все клятвы и приказы вдруг упали с Фипса, словно железные кандалы, что иногда сковывали руки человека-узника. Свобода испугала так сильно, что Фипс оставил свою одежду и в ужасе бежал из тюрьмы, под невидимостью забившись в лодку с людьми, уплывающими на большую землю.
В лодке было очень жутко, никогда больше Фипс бы не согласился так путешествовать. Но мгновенное перемещение, доступное домовикам, отнимало столько сил, что нечего было и пытаться. И Фипс терпел, дрожа за каким-то тюком, глотая слёзы и до крови кусая пальцы. Только бы не завыть в голос.
На земле стало полегче. Тут всё же была магия, разлитая повсюду. Собирать её было очень тяжело, искать и того тяжелее. А найдя, приходилось отрывать нору в снегу и дрожа прижиматься к уцелевшим росткам на несколько часов, страшась замёрзнуть насмерть. От этих крох сырой магии Фипса корёжило до звёздочек в глазах, а потом страшно болело всё внутри. Но так он мог двигаться дальше.
Спасало только одно, чему его научил человек-узник — думать. И Фипс думал и думал обо всём вокруг, о словах человека-узника, который иногда любил поговорить. Думал о том, что видел, думал о других домовиках, которых никогда не встречал. Думал о магии человека-узника, совсем чуть-чуть, немножечко, думал о тюрьме, где магии было ужасно мало. И все эти мысли делали путь приятнее, заставляли забывать о боли, о сбитых ногах и скрюченных от холода пальцах рук.
Фипс только о нескольких вещах думать боялся — о Безликом, о еде и о том дне, когда еле приметный след, ведущий к человеку-узнику, исчезнет навсегда. А самыми приятными думами были истории человека-узника. Иногда, в хорошем настроении, он говорил:
— Послушай, Фипс, сказку, — и насмешливо щурился, пережёвывая жёсткое мясо.
Фипс покорно слушал, боясь показать, как ему интересно. И потом в каморке раз за разом повторял эту сказку вслух, заучивал наизусть, чтобы запомнить накрепко. Даже имя «Фипс» ему дал человек-узник. Фипс и не помнил уже, как его звал Безликий.
— Эй, малыш, — позвал его тогда человек-узник. — Как тебя? Ах ды, ты же немой. Ну, будешь… да хоть бы Фипс. Послушай, Фипс, народную мудрость. «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам». Улавливаешь суть, Фипс? Нет? А ты подумай, это не сложно. Тебе всё равно делать тут нечего, вот и думай. Разум, Фипс, вот, что делает человека человеком. Думай, анализируй, вспоминай.
Тогда Фипс ничего не понял, почти ничего. Но потихоньку привыкал к сложным новым словам. К иностранным языкам. Человек-узник говорил с ним на немецком, итальянском и французском. Иногда на латыни. Часто — на английском. Говорил, что у него дочь в Англии. Терпеливо пояснял некоторые слова, и всегда говорил — это был такой-то язык. Запоминай, Фипс!
Понемногу Фипс узнавал о математике, истории, философии и географии. Смотрел на карты, которые человек-узник рисовал прямо на полу. Надолго задумывался о загадках, которые иногда задавал ему человек-узник. И страшно гордился, когда удавалось отгадать. Человек-узник ничего не забывал и при следующей встрече всегда говорил отгадку.
Стены и пол каморки Фипса были изрисованы картами, сначала ничего не получалось, но с каждым годом он всё лучше запоминал и понимал, как нужно рисовать, где север и юг, что такое координаты… Это и сейчас помогало. Ощущая слабый зов магии человека-узника, зов, похожий на тонкую, почти прозрачную нить, Фипс камнем чертил на земле примерный путь в обход городов и людных мест, и накрепко его запомнив, тщательно уничтожал рисунок. Это давало возможность некоторое время почти не тратить силы на поиск нити.