А ещё Фипсу нравились стихи и песни. Человек-узник очень красиво пел. А стихи читал так, что у Фипса перехватывало дыхание. Стихи Фипс заучивал, а иногда записывал, а песни пытался петь в одиночестве. Человек-узник вздумал учить его грамоте, показывал буквы, учил держать перо, но писать при нём Фипс опасался. Сам человек-узник сказал, что написанное пером гораздо хуже, чем сказанное вслух. А значит, писать было нельзя.
Но у себя он писал, писал кровью, потому что чернил было не найти. Писал по-английски, по-немецки или по-французски — на том языке, на котором были стихи или интересные изречения. Пергаментом служил по-прежнему пол или стены. Жаль было только всё удалять к утру.
Иногда Фипс вообще ничего не делал, лежал на матрасе, брошенном в углу каморки и мечтательно думал, что он очень разумный домовик, что никто, наверное, не знает столько сказок, стихов, песен, историй о любви и ненависти, о дружбе и предательстве, о жизни удивительных людей и трагедиях, стирающих с лица земли не только отдельных людей, деревни и города, а целые материки, целые народы.
Но человек-узник словно чувствовал такие настроения и строго отчитывал, говоря, что Фипс далеко не самый умный, не самый сообразительный, и что гордость знаниями — первый шаг к деградации личности. Мало знать, надо уметь применять, надо приумножать знания ежедневно, заниматься анализом и расти над собой. Иначе всё будет напрасно.
Иногда ещё человек-узник шутил, потом смеялся и говорил, что при всём желании не сможет воспитать у Фипса чувство юмора. Это было очень обидно слышать. И Фипс готов был вылезти из кожи, чтобы его научили. Это оказалось действительно невозможно. Но Фипс хотя бы научился узнавать по особым интонациям эти самые шутки. Он нарочно улыбался в эти моменты, хотя ему не было смешно. Фипс вообще смеяться не умел и не понимал смысла этого действия. А человек-узник всё замечал и прочёл целую лекцию об иронии, шутках, сарказме и умении посмеяться над собой.
Фипс устал думать, устал идти, устал от боли и голода, от всего-всего и очень хотел уже просто лечь и умереть, когда нить, ведущая к человеку-узнику стала такой большой, что сравнилась бы с канатом. Фипс пополз за этим канатом, сдирая колени об обледеневший наст. Это было плохо, он оставлял за собой след. Пришлось останавливаться, думать, как выйти из положения. И плакать, потому что придумать ничего не мог. К счастью пошёл снег, укрывающий следы надёжнее всего. И Фипс стал двигаться быстрее, плача уже от счастья. Магии оставалось совсем мало, но подпитаться от скудных растений под снегом и потерять день стало немыслимо.
Только под утро следующего дня Фипс выполз к хорошему добротному дому. На крыльцо забраться сил не хватило. Но это было и не нужно. Фипс лёг возле ступеней, нежась в целом потоке магии человека-узника, хоть и не мог её коснуться. Главное — он смог найти, он дополз. И умрёт совсем рядом с ним. А это не так страшно. И не так обидно.
Когда с грохотом отворилась дверь, Фипс уже не чувствовал рук и ног, но всё ещё мог слышать.
Человек-узник заметил его сразу. Он всегда всё замечал. Фипс чувствовал его взгляд, ощущал носом его запах, только поглядеть не мог, веки отказывались подниматься.
— Что за… — начал говорить человек-узник, оказавшись вдруг совсем близко. А потом узнал. Выдохнул хрипло: — Фипс! Ты сошёл с ума, приятель! Но я чертовски рад тебя видеть.
Фипс улыбнулся, ощущая на подбородке тёплые капли крови из потрескавшихся пересохших губ. И всё пропало. Боль, страх, ужас — всё. Осталось только ощущение тёплых рук, поднявших его, а потом в глазах потемнело. Наверное, он умер наконец.
Но это оказалось не так. Очнулся он в кресле возле пылающего камина и страшно закричал от пронзившей боли, какой ещё не испытывал никогда. Только заметив рядом человека-узника, смог прерваться и поскорее сообщить:
— Я могу говорить! Приказа Безликого больше нет.
— Я рад, — скупо ответил человек-узник. — Потерпи, Фипс, скоро станет полегче. А потом я тебя покормлю. Пока нельзя.
— Спасибо, человек-узник, — прошептал Фипс. Он твёрдо запомнил, что благодарность очень важна. Он не собирался плакать, только было так больно, что слёзы катились из глаз сами, мешая смотреть.
— Зови меня Гелл, — фыркнул человек-узник. — Чудовище ты, Фипс. Ну кому было бы лучше, если бы ты умер?