Такого Пандора решительно не понимала. Да что там — представить жутко. Средневековье какое-то и автократия!
— М-м… кандидаты в мои мужья… Сколько им лет? — спохватилась Пандора. Не то, чтобы её волновал возраст навязанного мужа, просто хотелось быть морально готовой, если перед ней выставят каких-нибудь стариков — те тоже бывают холостыми.
— От двадцати одного до двадцати пяти лет, — успокоил её лорд. — Вам ведь самой — сколько?
— Двадцать два, — Пандора мысленно выдохнула, посчитав, что с ровесниками ей будет проще. — Эти мальчики — они хотя бы добровольно будут участвовать в смотринах? — решилась уточнить. — Или вы просто прикажете?
— Я понял вас, — кивнул Лестрейндж. — Приказ я отдам, разумеется, но возможность отказаться предоставлю парням. Так сгодится?
— Вполне, — кивнула Пандора, решив, что сделала всё, что могла. Раз могут отказаться, значит из оставшихся будет выбирать без трепета. Сами захотели. Значит, сделка будет честной, что немаловажно. Ей нужен муж, холостяку из ковена — жена. Никто не в обиде. — Я готова сделать выбор немедленно.
— Однако, — позволил себе удивиться лорд, в глазах которого ей вдруг почудились весёлые искорки. — Тогда предлагаю самой озвучить, как это видите. Я не настаиваю на смотринах. Можете поглядеть на каждого в думосборе.
Значит, не шутил.
— Лучше смотрины, — решила Пандора. надо ведь иметь возможность задать им пару вопросов о детях. Да и проверить захотелось — реально ли лорд Лестрейндж на такое пойдёт? Мало ли, что там было у горцев. Они, по слухам, вообще до сих пор невест воруют. Варвары, как есть.
— Что ж, — Лестрейндж кивнул, словно ответ его вполне устраивал. — Сколько времени хотите на подготовку? Час? Два?
— Часа достаточно, — изумляясь собственной храбрости, ответила Пандора. Как бы не струсить перед строем женихов, которых увидит уже через час. Но успокоительного зелья она просить не станет.
Главное, что лорд обещал не принуждать парней. В глубине души она вообще надеялась, что большая часть парней откажется от такого безобразия. И ей достанется один-единственный храбрец, так что выбор делать не придётся. И она жарко взмолилась всем добрым к ней силам, чтобы этот единственный в таком случае оказался нормальным парнем, а не какой-нибудь пародией на мужика, которому чужие дети даром не нужны. Вспомнить хотя бы отчима...
— Хорошо, — кивнул ей лорд, выпрямляясь в полный рост и показывая, что аудиенция подошла к концу. — Вас проводят в комнату, где вы сможете привести в порядок… свои мысли.
***
Иван Фёдорович Долохов, чистокровный маг в тридцать седьмом поколении — высокий худощавый зеленоглазый шатен — лениво рассматривал деревеньку Хогсмид, в ожидании, когда за ним пришлют карету, запряжённую фестралами. Смысла в столь торжественной встрече Иван в упор не видел — прогулялся бы пешком пусть и в такую мерзкую погоду, но кузен Антонин велел не артачиться и принимать знаки внимания директора Хогвартса с достоинством и благодарностью.
— Прости, кузен, совсем не до тебя сейчас, — стремительный Антонин на бегу удостоил Ивана крепкими объятиями и продолжил собираться не иначе как на сватовство. Лишь лукаво осведомился, застёгивая запонки на кипенно-белой рубашке: — А что, малыш, тебе всё же разрешили навестить жутко-тёмного кузена?
— Малышу уже тридцать два года стукнуло, Антонин, — усмехнулся Иван, пряча накатившую ностальгию.
Десятилетним пацаном он истово обожал интересного и самостоятельного бунтаря-кузена, хотел быть на него похожим, что и высказал однажды по глупости отцу, за что был порот розгами без всякой жалости. Хорошо, Антонин этого не узнал, он единственный был, кто Ивана понимал так хорошо, защищал и учил всякому-разному. Кузен волчонком его звал, драться тайком учил, много интересного рассказывал на заброшенном чердаке, разрешая сделать пару затяжек из контрабандной сигареты.
Сколько писем ему отсылал Ваня, когда отец выставил кузена, заявив, что Антонин теперь совершеннолетний и сам может о себе позаботиться. Ответа на письма ни разу не получил. Затаил обиду на Антонина. И лишь двадцать лет спустя обнаружил всю пачку нераспечатанных посланий в отцовском столе. Исправить ничего уже было нельзя — время безжалостно к человеческим ошибкам. Да и поздно стало кому-то что-то доказывать — Иван уже десять лет жил отдельно от родни самостоятельной жизнью, успев лишиться множества иллюзий.