Сейчас мне опять волнительно, но уже не так, как в школе. Я с надеждой смотрю в будущее и вроде бы вполне готова увидеть жизнь ковена Ноттов изнутри. Мне неясно, почему Оливия сказала, что мне уж точно будут рады в любом ковене. Я не обольщаюсь, Анжелика куда красивее меня. Но полагаю, что так меня решили приободрить.
Даже Ерофеич, увидев мои глаза, всплеснул руками.
— Счастливая будешь, — сделал удивительный вывод. — Повезёт же какому-то охламону!
Я только и могла рассмеяться. Впервые мне пророчили по глазам счастье. Обычно всё же предрекали состариться без любви, как это со злости заявил Котов.
Буду ложиться спать, потому что глаза слипаются. А завтра вставать очень рано. Мне выдали тёплую и красивую ночнушку, застеленная свежим бельём постель на кровати королевских размеров — так и манит прилечь. Хоть наискосок ложись, хоть поперёк.
Завтра предстоит непростой день.
29 июня 1968 год. Без четверти три часа дня
Сидим с Анжеликой за столиком уличного кафе, где у нас назначена встреча с кузиной. Сегодня ветрено, холодный выдался денёк в конце июня, небо заволокло тучами, но на душе у меня светло и тепло. Да и безрукавки Ерофеича пригодились.
Оливия всё нам здесь показала, после чего вручила по три галеона «на мороженное».
— Именно столько за вас заплатит Нотт твоей кузине, — заявила она, смешливо мне улыбнувшись. — Он каждому платит три галеона за девушку, приведённую в ковен. Считайте, что я купила вас первой. Ни мне, ни Теодору Нотту вы ничего за это не должны. Смело пишите мне письма, если будут вопросы, даже самые глупые. Особенно самые глупые. Но я от души вам желаю устроиться хоть у Ноттов, хоть где-то ещё. Главное — слушайте сердце и ни о чём не жалейте.
Такое напутствие скорее растревожило меня, чем успокоило, но Анжелика лучилась довольной улыбкой. Ей было более привычно обожание и хорошее отношение окружающих. Мне же такая душевность семьи Долохова была в новинку. И хоть никакого подвоха я не видела — Антонину и Оливии не было никакой выгоды нам понравиться и говорить приятные вещи — именно они стали для нас благодетелями, а не наоборот — но именно от такого отношения захотелось заплакать, хотя я с детства плакать не могла.
Мама ко мне никогда не питала привязанности, не обнимала, не читала на ночь сказки. Даже в мою комнату она никогда не заходила. Куда более тепло мама общалась с Мэрит. А уж в моих братьях души не чаяла. А всему виной мои разные глаза.
Однажды я услышала, как мама говорит отцу, как её пугают мои глаза — до дрожи. И она не понимает, за что их Мордред покарал, послав такую странную дочь. И что особенно ей становится дурно, когда видит в моих глазах слёзы. Я не услышала, что ответил отец, которого я вообще мало видела, он много работал в архиве Славянского Министерства Магии, уходя с утра и возвращаясь поздно вечером, когда все уже спали. Я убежала тогда к себе и проплакала всю ночь. А наутро пообещала себе, что больше никогда не заплачу, и никто никогда не увидит больше слёз в моих страшных глазах. Тогда же я разбила зеркало в своей ванной комнате.
Почему так сработало детское обещание, я уж не знаю, но я действительно не могла больше плакать в сознательном состоянии. Хотя бывало, что утром я просыпалась с влагой на глазах, а подушка была мокрой от слёз. Но я никогда не помнила, что мне снилась, и почему я плакала во сне.
В конце концов, у меня были книги, много-много книг в отцовской библиотеке. А в каникулы приезжала Мэрит, которая никогда не скупилась на ласку и объятие для меня, называя своим личным маленьким счастьем. Мэрит научила меня детским играм, читала мне книги, покупала маленькие сувениры, когда у неё появлялись деньги. Полагаю, она тратила на меня свою стипендию в Дурмстранге — её выплачивали всем студентам, у кого не было отрицательных оценок. А Мэрит была лучшей ученицей.
Мать не одобряла нежностей, не раз пеняя Мэрит, что она меня разбалует. Но кузину это не останавливало. И когда мне снились кошмары, она пускала меня к себе в кровать и крепко обнимала, прося поплакать хоть немножко, ведь это полезно, чтобы горе ушло. Но я не могла. И тогда Мэрит сказала, что раз я не могу плакать, тогда должна научиться так улыбаться, словно у меня всё лучше всех. Слёзы — сказала она — оружие слабых женщин. Улыбка — оружие сильных. А быть безоружной — совсем не так здорово.
И зачем всё это вспомнила? Давно ведь пережила и отстрадала. Но семья Долоховых всё это вдруг всколыхнула, заставила посмотреть иначе на само определение «семья» — где может быть вот так, по-настоящему тепло и хорошо. Где отогревается душа, где забываешь все свои страхи и сомнения.