И тут Ерофеич, похоже, воздавал по заслугам за все его промахи, нещадно проходясь берёзовым веничком по многострадальной хозяйской тушке, а острым языком по многогрешной душе. Другое дело, что Антонин терпел всё безропотно, лишь иногда беззлобно огрызаясь, и очень ценил этот прекрасный ритуал, чувствуя себя после него как заново родившимся.
- Я к Лестрейнджам, - отрапортовал он. - Мадам Лестрейндж просит с сыном позаниматься. И леди Сольвейг желает увидеться. Так что не поминай лихом. Подай сапоги и одежду попроще. Мантию боевую.
- Это к матушке Сольвейг попроще? - возмутился Ерофеич, кладя на кровать новые штаны из выделанной тончайшей кожи. - Побойся Бога, хозяин! Не хватало благодетельницу обидеть. И рубашку белую надеть изволь, я уж нагладил, да все кружева подлатал.
Антонин с ужасом осмотрел белые кружева на рубашке, но пришёл к выводу, что женской она всё же не выглядит. И сюртук был вполне удобным, пусть и старомодно-парадный, но движений не сковывает.
С обожаемой леди Сольвейг Гамп Антонин свёл знакомство задолго до того, как ушлый Лестрейндж заграбастал в свои загребущие лапы её обворожительную дочурку. Как сейчас Антонин помнил полутёмный подвал, запах прелой капусты и беды, куда втолкнул его, несмышлёного пацана, мрачный отец. Кто же знал, что видятся они последний раз... Несгибаемый Григорий Долохов на коленях, а перед ним маленькая решительная леди с огнём в глазах и палочкой в руке - сюрреалистичная картина врезалась в память навечно.
- Сбереги мальца, прошу! Ты сможешь вырваться, я знаю, даже помогу. Мне уже дороги нет. И клятвы держат, ты знаешь...
Антонин мало тогда понимал из слов отца, а тот говорил и говорил срывающимся, каким-то не своим голосом, умоляя на словах, в которых нет-нет, да и проскакивали нотки угрозы. А потом Антонин увидел мешок золота, что отец положил перед этой незнакомой женщиной; помнил, как вздрогнул сам и прижался к стене, когда страшным тоном она велела забрать золото и проваливать. И добавила устало, когда отец, пошатываясь, словно пьяный или раненый пошёл к дверям, прихватив его по дороге за шкирку:
- Сына оставь, довезу.
Отец вздрогнул, выпустил из рук его куртку, наклонился и поцеловал в лоб:
- Слушайся её! Прощай!
И вышел, блеснув больным взглядом.
Потом было много чего, и драли Антонина розгами за самовольство, и удирали они от кого-то под пулями, и жили не пойми где и не пойми как. Вчетвером - Сольвейг, мелкая Бастинда, он и Ерофеич.
Выжили. А уже в Англии нашлась у него родня: дядька с семьёй и бабка двоюродная. Та приняла его к себе, воспитывала строго, но ни в чём не отказывала - достаток был. Умерла, когда ему едва шестнадцать исполнилось, оставив дом в наследство. Дядька тогда стал его опекуном, приютил, но был рад, когда племянник стал совершеннолетним. Напоследок ему мягко попеняли, что плохо он на кузенов влияет, но, если надо - пусть обращается.
Антонин, низко поклонившись, поблагодарил за хлеб-соль и кров, возможно, слишком саркастично, но как уж вышло, да и сбежал в бабкин дом вместе с домовым. Фёдор Долохов, старший брат отца, очень мало на него похожий по характеру, но лицом и статью настоящий Долохов - от родной крови не отказался, но виделись редко. А с Сольвейг пути и вовсе разошлись почему-то, всё недосуг было её навестить, поблагодарить за спасение.
Мальчишкой он не понимал, что спасают, дважды пытался сбежать к отцу в трудном пути, за что и огребал не только от Сольвейг, но и от родного Ерофеича.
Антонин вздохнул, вспоминать себя непослушным и дерзким подростком было не то чтобы стыдно, но как-то горько. Наверное, чувствовал он, что потерял отца навсегда, вот и буянил, портя жизнь всем окружающим.
Нет, не совсем он забыл свою спасительницу, по праздникам подарки Сольвейг посылал. А как же. Ерофеич бы иного не понял. Но лично, с глазу на глаз, так и не встретились ни разу и не поговорили, а то, что виделись мельком на разных приёмах - то не в счёт.
Но теперь такой момент настал. Раз уж сама вызвала, чтобы внуку дал несколько уроков. Значит, помнит? Ценит? Настолько не по себе ему давно не было. Чувствовал себя всё тем же пацаном, когда представлял эту новую встречу.
- Гостинцев возьми, - велел Ерофеич, когда он уже совсем был готов. Домовой сунул в руки две резные шкатулки собственного производства. - Поменьше - это зеркальце для госпожи Бастинды. Побольше - гарнитур для матушки Сольвейг и всякое, по мелочи. Не напутай, слышишь ли?