«... и потому Ивана я отослал нарочно. Твоё влияние на него становилось слишком сильным. Он бредит твоими идеями. Не отрицай, я знаю, что сам он бы не додумался до таких вещей... Даст Мерлин, перебесится, но я заклинаю тебя: не ищи с ним встреч и лучше даже не пиши. Я не требую клятвы, но надеюсь на то, что какая-то порядочность и благодарность нашей семье в тебе всё же есть. Более того, не ожидая, что ты услышишь сейчас, я попробую дать тебе совет - живи своей жизнью, не повторяй ошибок отца, не иди за теми, кто готов залить землю кровью, - неважно, во имя высоких целей или желая власти и славы. И ещё откажись от наставника Демира, если пока не дал ученической клятвы. Это страшный человек. Плохая слава просто так людям не даётся... Есть много других, с твоим наследством на хорошего учителя должно хватить. Слышишь ли?»
Пришлось кивнуть, потому что голос мог выдать.
«Что ж, - Фёдор Долохов глубоко вздохнул, пробормотал что-то вроде: «Весь в отца!» и завершил долгое напутствие неожиданно резко: - Не поминай лихом. Прощай». Тётка проводить его не вышла.
Антонин вышел тогда из дома дяди как пьяный. Ладони саднило, и он с удивлением посмотрел на руки - ранки от ногтей кровоточили, видимо, слишком сильно сжимал кулаки. Во рту тоже стоял солоноватый привкус крови. В тот момент он даже не стал залечивать раны, сразу аппарировал в дом бабки, спустился в подвал, где имелся запас огневиски, вина и даже самогона чуть ли не из мухоморов, и всё богатство теперь уже принадлежало ему лично. И пил, не сходя с места, пока полностью не изгнал из груди поганую чёрную тяжесть. Ерофеич нашёл его уже мертвецки пьяным, лежащим среди разбитых бутылок. Вредный домовой позже в красках описывал то зрелище, что «предстало пред его очами».
Холодным обливанием дело не ограничилось. И откуда силушка взялась у Ерофеича, что носа не казал в дядькин дом, словно напрочь забыв о своём подопечном. Перенёс ведь ранней весной к быстрой горной реке, да и зашвырнул в самую глубь. Как уж выплыть удалось, Антонин и не помнил - течение там было бурным и стремительным, а холод адским. И куча острых каменюк со всех сторон. Громко проклиная взбесившегося Ерофеича, весь побитый, злой, лишившийся последних сил, но абсолютно трезвый Антонин выбрался на берег и упал без сил. И если до того мечтал сдохнуть, то теперь отчаянно хотелось жить. Ерофеич долго не откликался. Пока прощения не попросил нерадивый потомок его первого хозяина. Тогда и случилось всё - и жаркая банька, и лечение дедовскими методами, и короткая гневная лекция осерчавшего домового. Закончившаяся усталым: «Отец твой и не такое терпел, настоящий был, хоть и наделал ошибок. А ты... сопляк! Раскис. Не любит его никто! Эка невидаль!»
Даже сейчас вспоминать то время было горько, но Антонин улыбнулся, ощущая горячую благодарность к Ерофеичу. Ведь поднял на ноги, заставил жить, поддерживал во всём. И не осуждал за обучение у Демира Чернева, тёмного мага-боевика и малефика. Болгарин по национальности и школьный друг отца, Демир скрывался от родного аврората в Ирландии. Сейчас Антонин не жалел ни минуты, что пусть даже назло дядьке взялся тогда за учёбу. Зато сам теперь изредка мог брать учеников, назначая соразмерную плату. И жизнь наладилась, и быт - благодаря Ерофеичу. От одиночества страдать не успевал, друзья не давали, да частые романы с дамами постарше, находившими юного красавца очаровательным.
Он как раз опаздывал на очередное свидание, а тут это письмо. Первое за семнадцать лет. Ерофеич стоял над душой с каким-то узелком в руках и хмурил брови.
- Читай уже. Али сожги сразу. Чего жилы тянешь из старого домового?
- Да где ты его взял? - вздохнул Антонин, глядя на вскрытый конверт, как на врага. - Что-то я не видел совы.
- Где взял, там уж нет, - буркнул тот, - читай!
Пришлось пересилить себя, отогнав воспоминания, открыть дракклов конверт с магловскими печатями. И листок, испещрённый убористыми строчками, был явно магловский: белый, плотный.
«Здравствуй, племянник, - начиналось оно. - Так вышло, что обратиться нам не к кому, а дело семейное, и не хотелось бы доверять его чужому человеку».
- Ишь ты, - хохотнул Антонин. - Родство вспомнили.
- Не ёрничай, - хмурился Ерофеич. - Читай!
Он прочитал. Оказалось, что Долоховы, живущие теперь в Праге, несколько лет назад удочерили девчонку-сироту, дальнюю родню из Польши. Чистокровная Агнешка поступила в этом году в Дурмстранг, однако навещать её не позволяли. Не принято было в этой школе принимать родственников. Дядька надеялся, что у Антонина остались там знакомства, так что покорно просил уважить просьбу и навестить её. Передать кое-что из вещей да узнать, как она там, и не обижает ли кто сиротинушку. Долохов поскрипел зубами, позлился и выдал покорно ожидавшему Ерофеичу: