– Моя мама, – сказала Салли будто бы тихо, но так, что ее все слышали, – говорит, что некоторых женщин даже нельзя назвать леди. Она говорит, что их легко отличить: они делают на платьях вульгарные вырезы и слишком густо красят губы. И, конечно, они, когда были девочками, вели себя очень плохо. Слишком интересовались мальчишками, – она разгладила свою юбку, скромно прикрывающую колени, и фыркнула в сторону Молли, на которой была льняная юбочка, едва прикрывавшая бедра.
Но длилось это недолго. Через две недели нравственность Салли уже казалась мне ужасающе скучной. У нее не было никакой охоты к развлечениям. Ей нравилось «подавать чай» большой коллекции голубоглазых кукол-блондинок, в то время как те вели воображаемый разговор, в котором вовсю критиковали своих менее приличных сестер, чьи белые перчатки были запачканы, и чьи репутации грозили скандалом.
Помирившись, мы с Молли отыгрались, надрезав нитки, которыми были пришиты пуговицы на блузке Салли, – так что когда она, выйдя из гимнастического зала, сунула руки в рукава пальто, все пуговицы упали, открывая бледную грудь и золотой крест пра-пра-бабушки. Ее соседка по комнате захихикала.
– Некоторые девочки, – передразнила Молли мне на ухо, – не заслуживают того, чтобы называться леди. Они обречены лишь вечно демонстрировать свои прелести мальчишкам.
В тот день она подольстилась к Томми и заставила его прокатить нас обеих на мотоцикле по школьному двору. Мне никогда еще не приходилось обнимать мальчика; обхватив Томми, я лишь пыталась сохранить себе жизнь: он то и дело жал на газ, терзал двигатель и чуть ли не сшибал стоявшие во дворе спортивные снаряды и доски для баскетбола.
– Спокойно! – орал он. – Вписываемся в поворот!
Но я вцепилась в него, совершенно неспособная получить какое-то удовольствие от этой поездки, слезла чуть живая и села за стол, обхватив его ножку дрожащими ногами. Теперь на мотоцикл села Молли и обхватила бедра Томми своими тонкими ногами. Руки она заложила за голову, словно собиралась кататься на аттракционе.
– Смотри, малышка! Я не держусь руками! – крикнула она мне, когда они проносились мимо.
– Кто же захочет быть леди, – говорила она, когда мы шли домой (я с трудом держалась на все еще дрожащих ногах), – если для этого надо стать такой занудой, как Салли? Разве прокатиться на мотоцикле – это не здорово? Разве это не острое ощущение? – Она повернулась вокруг себя, раскинув руки, как крылья самолета. – Эй, Томми! – окликнула она и послала ему воздушный поцелуй, когда он с ревом пронесся мимо нас по улице.
Ночью, когда я уже легла в постель, картины и ощущения прошедшего дня не давали мне уснуть. Мне хотелось снова оказаться на мотоцикле Томми, обхватить его узкие джинсы голыми ногами, расстегнуть блузку и прижаться грудью к его футболке, чтобы его плечи касались моей кожи. «Вписываемся в поворот!» – скажет он, и я послушаюсь, растворяясь в нем, пока одежда на нас не исчезнет и мы не помчимся по улицам обнаженные, махая рукой детям, толпящимся у дверей кондитерской. Волосы Томми пахнут табаком, я чувствую и запах выхлопа его мотоцикла. Мы мчимся и мчимся, город остался позади, мы летим по грязным дорожкам меж стеблей кукурузы – и вот уже и мотоцикл растворяется в воздухе. Но мы все мчимся, тела наши сливаются, ноги прижимаются друг к другу, и что-то словно подталкивает нас снизу.
В то лето, когда мы перешли в седьмой класс, мы с Молли были неразлучны. Ее преданность Томми была очень и очень изменчива, а привязанность ко мне постоянна. Почти каждые выходные мы проводили в моем или в ее доме.
Однажды в пятницу миссис Лиддел взяла нас с собой на обед в ресторан.
– Мы кое-что празднуем, – заявила она, когда официант принес меню. – У меня для вас сюрприз. – И она заказала себе бокал шампанского, а нам с Молли – имбирное пиво.
– За будущее! – сказала она, поднимая бокал.
Мы тоже подняли свои стаканы, несколько озадаченные, но все же надеясь на лучшее. Миссис Лиддел закрыла глаза и отхлебнула шампанского, словно оно давало ей силы для того, чтобы начать рассказывать.
– Ну, – нетерпеливо спросила Молли, – ты скажешь нам, в чем дело, мам? – Она поставила локти на стол и положила подбородок на сложенные ладони.
Миссис Лиддел открыла глаза.
– Молли, сколько раз я тебе говорила, сними локти со стола. Давайте сначала закажем что-нибудь, а потом я расскажу новости. – Она заказала для всех нас филе миньон с печеной картошкой, маслом и сметаной. – А на десерт, пожалуй, мы попробуем клубничное парфе. – Миссис Лиддел вернула официанту меню с таким видом, словно была королевой и протягивала ему руку для поцелуя.
– Ну, – сказала она, когда официант ушел, – угадайте, в чем дело! – она смотрела больше на меня, чем на Молли. – Мы переезжаем в Итаку, штат Нью-Йорк. До свидания, дражайший Чарльстон!
Я обмерла, меня словно парализовало. Может быть, это шутка?
Но нет, миссис Лиддел не смеялась. Молли, сидевшая рядом со мной, скомкала салфетку и бросила ее на стол.
– Я ненавижу тебя, – сказала она. – Ты подлая, ужасная мать, и я с тобой не поеду. Я останусь с Бетси.
Но на самом деле у Молли, конечно, не было выбора. Ей пришлось ехать. Через неделю они уехали, и произошло это так внезапно, что у меня совершено не было времени привыкнуть к этой мысли.
В нашу последнюю ночь мы с Молли вместе приняли ванну; наши волосы плавали вокруг наших голов, словно водоросли.
– Надо придумать церемонию, – сказала Молли. Она подняла розовую мокрую ногу и коснулась кончиками пальцев металлической трубы.
– Что ты имеешь в виду? – Я коснулась головой ее головы, с восхищением глядя на ее ножку, набрала полные ладони сверкающей пены и подула на нее, приведя синие и пунцовые прозрачные пузыри в движение.
– Церемонию единения, – пояснила Молли. Звучало это лениво, но как-то торжественно. – Знаешь, как у индейцев.