– А что у индейцев? – спросила я.
Знание Молли о других культурах было весьма средним, как и у ее матери: она не была хорошей ученицей, и вовсе не потому, что не была умна, просто даты и факты проходили мимо ее головки, как камни сквозь воду. Однако церемония индейцев меня заинтересовала, мне хотелось, чтобы что-нибудь скрепило нашу дружбу, чтобы эта ночь запомнилась навсегда.
Как следует вытершись полотенцем, мы вернулись в мою комнату и поставили будильник на полночь. Шторы мягко свисали с окон, голуби ворковали на ветках старого изрезанного клена – мы тоже вырезали на нем свои имена. Несмотря на жару, я прижалась к Молли. Она уткнулась головой мне в грудь, волосы у нее были влажные, пахли сиренью. Обычно мы болтали, лежа под простынями, или щекотали друг друга до полного изнеможения, но в ту ночь мы молчали, слушая тишину. Даже когда руки у меня онемели, я лежала неподвижно, чтобы Молли могла спокойно подремать в моих объятиях.
Вероятно, мы обе задремали, потому что одновременно проснулись от звонка будильника – он был зажат между подушками, чтобы мои родители не услышали его звона и не проснулись тоже.
Молли вскочила и уселась на край кровати. Она запихнула полотенце в щель под дверью, чтобы не проникали ни свет, ни звуки, а потом открыла косметический набор своей матери, который ей удалось стащить; я достала из шкафа швейную шкатулку. Мы расстелили одеяло на полу и, положив по краям подушки, сели, скрестив ноги, лицом друг другом, почти соприкасаясь коленями. Молли взяла помаду своей матери и нарисовала широкую красную полосу вдоль моего носа, потом провела по три полосы по моим щекам с помощью темно-
синего карандаша для век. Руки ее двигались по моему лицу, касаясь его легко, словно перья.
Настала моя очередь. Я взяла помаду и сняла колпачок; у меня замерзли пальцы; я наклонилась к Молли, положила руку на ее теплый подбородок и тоже провела черту вдоль ее носа. Она улыбнулась.
Взяв карандаш, я большим пальцем левой руки получше натянула кожу Молли и нарисовала правой рукой полоски на ее щеках. Она схватила зеркало и посмотрела на себя.
– Мы похожи на настоящих индейцев. – Она положила зеркало и достала спички. – Давай иголку.
Молли зажгла спичку и поднесла пламя к иголке, которую я держала перед ней, пока кончик не раскалился. Погасив спичку, Молли протянула вперед левую руку ладонью вверх.
– Давай, – сказала она, указывая на запястье. – Уколи меня сюда, чтобы до крови.
Она сидела совершенно неподвижно, пока я рассматривала ее руку и выбирала вену. Была все-таки некоторая опасность заражения; я осторожно коснулась кончиком иглы ее кожи и, стиснув зубы, надавила.
– Хорошо, – сказала Молли.
Я протянула ей свою руку, словно для жертвоприношения; холодная сталь коснулась кожи. Я вздрогнула.
– Открой глаза, – приказала Молли, сжала мою руку и стянула резинкой наши запястья. – Кровные сестры, – добавила она.
– Кровные сестры, – повторила я, сжимая ее пальцы.
Мы закрыли глаза, все еще сидя со связанными запястьями. Красные, синие, пунцовые искры бегали на внутренней стороне моих век, и я уже не могла сказать, где кончаюсь я и где начинается Молли. Я словно плавала по ее венам, чувствовала, как она входит в меня, словно кровь у нас отныне была одна.
Когда на следующее утро мы распрощались, мне и в голову не могло прийти, что больше я никогда ее не увижу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Никогда и ни с кем я не дружила так, как с Молли. Только раз в жизни мы любим так сильно и преданно. И я по-прежнему верна этой любви – невинной, убежденной в своей правоте; я помню нашу кровную клятву: «Я тебя не покину»!
Покинула ли я Молли? Или это она покинула меня? Могла ли наша дружба развиваться иным путем? Иногда мне кажется, что лучше было бы грубо разорвать ее и погрузить нашу любовь в огонь гнева. Но вместо этого мы просто расстались. Я думаю, это могло бы случиться, даже если бы Молли осталась в Чарльстоне. Наверное, мы продолжали бы ссориться из-за Томми Дефелиса или других мальчишек. Наверное, в один прекрасный день Молли решила бы, что я слишком застенчива и послушна; а может быть, и мне самой пришло бы в голову, что я слишком поторопилась с ней подружиться.
Я так думаю. Я предполагаю. Я гадаю. Но я не могу изменить того, что случилось на самом деле.
Молли умерла. И все, что у меня есть, – это память о ней и ее дневники.
Вот так случилось: Молли уехала из города. Мы переписывались, потом стали переписываться реже, потом вовсе перестали… И я изменила ее памяти.
Я забыла тот восторг, который охватывал меня при виде ее выходок. Я забыла, как защищала ее, когда неприятные сплетни о ее матери гуляли по классу. Теперь, вместо того, чтобы защитить память Молли, я старалась отдалиться от нее, потому что сплетни ширились; иной раз мне казалось, что это даже очень хорошо, что Молли уехала. Когда лейтенант Джонсон засунул дуло ружья себе в рот, спустил курок и пуля вышибла ему мозги, в его кармане нашли записку к матери Молли. Я так и знала.
И все же…
Я не могла забыть, как красивы были мать Молли и она сама. Я не могла забыть, как мечтала о том, чтобы вызывать такую же страсть, как они. Я разрывалась между памятью и забвением, пока прошлое не стало казаться мечтой.
А потом, когда я училась в выпускном классе, Молли написала мне.
Суббота, 29 ноября 1952 года.
Дорогая Бетси,
Держу пари, ты меня забыла, моя кровная сестричка! Помнишь ночь перед моим отъездом в Итаку? Ну, а сейчас я в Денвере, штат Колорадо (не в Голливуде!), и я ЗАМУЖЕМ. Можешь ли ты в это поверить?
Мама умерла пять лет назад. Это длинная история. Она тоже вышла замуж – незадолго до своей смерти. Какое-то время я жила со своим отчимом, а потом стала жить самостоятельно. Сейчас мы с Бобом (это мой муж) ждем ребенка.