Вслед за первыми поднимались другие, которых уже некому было сталкивать.
Бой шел по всей цитадели. На ее стенах, в ее дворах, внутри ее башен, и жилищ, и конюшен.
Ворота наконец распахнулись, и Тимур въехал во двор.
К Повелителю привели пленных.
Многие оказались израненными, иных судьба сберегла. Одни жались друг к другу в страхе, многие же встали перед Повелителем достойно и твердо.
Когда подвели коренастого Темир-Таша и рослого, крепкого Содана, Тимур присмотрелся к ним и спросил:
— Вы многих из нас погубили. Придется в том каяться.
Темир-Таш:
— Мы каялись бы, если бы мало погубили.
— Не надо б сопротивляться.
— А вас сюда звали?
— Раз мы пришли, покоряйтесь.
— А мы не хотим. Мы здесь дома.
Содан молчал.
Обоих отвели заковать в цепи.
Низам-аддину Тимур сказал:
— Историку надо описать нашу победу.
— Я ее видел, о амир, но совладаю ли с письмом…
— Историк должен славить победителя.
— Почему, о амир, победителя?
— Иначе ваше писание противно аллаху: он один знает, кому дать победу. Славить побежденного — значит противиться воле аллаха.
— Нужно время, чтобы понять эти слова.
Тимур, довольный своим пояснением, одобрительно кивнул:
— То-то! — и приказал проводить историка к своим ученым.
Поместившись в удобной комнате и отдохнув, победитель допустил к себе халебского кадия, умельцев и ученых.
Он сидел. Они стояли, теснясь, вдоль стены.
Пришли и встали слева от Повелителя его кадий Абду-Джаббар, богословы и законоведы, идущие в походе от самого Самарканда. Справа от Тимура встали два брата, Худайдада и Тавачи. По знаку Повелителя они сели. Халебцы остались стоять, робко ожидая своей участи.
Тимур долго молча рассматривал ученых Халеба, словно это был товар, выставленный на продажу перед глазами, видевшими столько подвигов и крови, столько людей и стран, красоты и бедствий, добра и зла. Под недобрым, прямым этим взглядом халебцы застыли, теряя силы: они понимали, что позваны на допрос и жизнь зависит от их ответов.
Наконец Тимур велел своему кадию спрашивать пленников. Абду-Джаббар не только помнил наизусть, торжественно читал нараспев Коран, но и говорил по-арабски.
— Спросите их, кадий… Вот за стеной еще лежат воины, павшие, убивая одни других, кого из них аллах примет как мучеников в садах праведных: наших ли, их ли воинов?
Абду-Джаббар перевел это пленникам.
Опустив глаза, боясь взглянуть друг на друга, они не решались отвечать.
Но один из них повернулся к ученому Шараф-аддину, говоря:
— Вот сей ученый мудрее нас. Он глава ученых, у него много учеников. Он скажет.
Шараф-аддин, взглянув на своих братьев по участи, увидел страх, овладевший ими, и понял, что их судьба в его ответе. Он вышел вперед, выпрямился и поклонился.
— О амир! Вы поставили меня в положение нашего пророка.
— Как это?
— Некогда к Мухаммеду, пророку нашему, явились трое предводителей племен и спросили, кого из них аллах примет как праведников, если им случится пасть под мечом врага. Один из них убивал и грабил, спеша разбогатеть. Другой воевал, стремясь прославить себя. Третий ради чести, чтобы возглавить свое племя, убивал старейших своего племени. Пророк наш ответил им: «Аллах знает, я не могу решать за аллаха». И они заворчали, недовольные его ответом. Тогда пророк наш сказал: «Не отвечаю вам, но о воинах ваших скажу: если, доверившись вам, они умирали по вашему повелению, веря, что умирают за справедливое дело, им место в селениях праведных. Если они пали, веря, что жертвуют собой ради справедливого дела, эта вера оправдала их». Так говорил Мухаммед, пророк наш, и вы, амир, заставили меня повторить слова пророка.
Ответ показался Тимуру дерзким, но немыслимо было наказать ученого, сказавшего, что воины Тимура и воины арабов равны перед аллахом, ибо нельзя наказывать за слова, некогда сказанные пророком.
Тимур приподнял руку, как делают купцы на базаре, когда приподнимают коромысло весов.
— Ваши знания заслуживают поощрения.
Он скосил глаза, как бы разглядывая колеблющиеся чаши весов.
— Я подумаю о вас.
Так он отпустил их, и они, выйдя за порог, остановились, ожидая его решения.
Вскоре их позвали на ковер, расстеленный за порогом, и перед ними протянули длинную голубую скатерть, говоря:
— Милостивый амир жалует вас, прося разделить с ним скудный походный ужин.