Надвигавшаяся ночь постепенно похищала у травяного леса краски. В свете вечерней зари торчащие верхушки многолетней травы напоминали утыканную иглами подстилку йога. За окном послышался шорох и невнятная возня. Птица выглянула в окно. В темноте мелькнула нечеткая четвероногая тень и исчезла в траве. Кажется, один из карликовых мурлакотамов, которых прикармливала Лика, или храбрый кавучонок Фенька, обычно ночевавший в ангаре. Хотя щит был сконструирован таким образом, чтобы без ведома обитателей станции и мышь не прошмыгнула, в такой густонаселенной всякой дичью земле, как Сольсуран, некоторые настройки пришлось изменить. Мохнатые и пернатые аборигены травяных лесов, следуя по своим вековечным тропам, создавали неисчислимые помехи.
Птица улыбнулась, вспомнив, что у Феньки и его приятелей из семейства кошачьих появился серьезный конкурент в борьбе за внимание Лики. Пару дней назад княжьи ловчие привезли на станцию взрослого самца горного кота роу-су, самого крупного и опасного хищника травяных лесов, свирепостью и коварством превосходящего даже своего извечного врага — пещерного табурлыка. Синеглаз самолично поймал его живьем, взамен упущенного во время той неудачной охоты, как знак доброты намерений и раскаяния за свое недостойное поведение на том злополучном пиру. И Лика до самого отлета дневала и ночевала в примыкающем к зданию станции специально оборудованном для таких случаев вольере.
Хотя уже первые замеры показали, что клыки роу-су без труда перемалывают берцовые кости, а одного удара его лапы хватит, чтобы размозжить череп взрослого человека, Лика забавлялась с хищником, как с домашним котом: гладила по шерстке, чесала за ушком. Горный кот, понятное дело, млел, а у Птицы душа уходила в пятки от страха за сестру. Отправляясь на орбиту, Лика очень переживала, что зверю придется лишних две недели провести в неволе, и даже порывалась взять его с собой. Птица знала, что если бы на этой планете водился тираннозавр рекс, Лика и его бы пыталась приручить.
Птица обещала сестре присматривать за ее опасным питомцем первые дни, пока тот не обвыкнется, и теперь, вспомнив об обещании, накинула куртку и спустилась вниз.
Роу-су, ленивый, как все кошки, дремал, вытянувшись во весь свой рост на высоком ложе с подстилкой из стеблей травы. Необычного для этого вида сивого окраса густая шерсть в свете взошедших лун отливала серебром, одна из передних лап свесилась вниз. Гибкий хвост с львиной кисточкой на конце и длинные белые усы подрагивали во сне. Чуткие треугольные уши ловили каждый звук.
Почуяв присутствие Птицы, хищник повел влажным носом, зевнул, обнажив белоснежные клыки, приоткрыл сонный глаз, оказавшийся не ореховым, как у его мелких сородичей, а пронзительно синим, потянулся всеми четырьмя лапами, повернулся на другой бок и продолжил сон. Привыкание происходило в штатном режиме.
Птица хотела уходить, когда ее внимание привлек неопределенного вида сверток, валявшийся на полу в нескольких метрах от вольера, — то ли забытый кем-то плед, то ли моток изоляции. Впрочем, стоило Птице подойти ближе, как сверток зашевелился, и из него сверкнули знакомые фиолетовые глаза.
— Что ты здесь делаешь?
Обглодыш, а это был именно он, еще плотнее запахнул края, закутавшего его с головой просторного покрова, действительно оказавшегося одним из пледов, и энергично отполз в самый темный угол.
— Тебе не следует находиться здесь, госпожа! — страшно вращая голубоватыми белками, жутким шепотом проговорил он.
— Что за глупости?! — Птица рассмеялась со всей доступной ей сейчас беззаботностью. — Вольер хорошо охраняется, и горный кот отсюда никуда не сбежит!
— Это не горный кот!
Птица удивленно подняла брови. Она знала, что вселенная Обглодыша густо населена разного рода мифологическими существами, и все же странная привычка мальчишки даже в очевидном находить какую-то скрытую суть каждый раз ставила ее в тупик.
— Это совсем не горный кот! — повторил Обглодыш многозначительно.
— А кто же?
— Вару!
Мальчишка вжал голову в плечи, а их поместил куда-то между стоящих домиками острых коленок. Поэтому его ответ из глубин этого странного, почти черепашьего панциря прозвучал таинственно и глухо, точно у человека, рот и связки которого парализованы страхом и вдобавок запечатаны магическим заклятьем.