За это время Савка Горобец успел десятки раз обдумать и случай с листовкой и всю свою жизнь. И так перетрусил, так перетлел своей заячьей, отравленной алкоголем душонкой, что, когда его снова привели в комнату с затененной абажуром лампой, мог только дрожать.
За столом, будто прошло всего несколько минут, попрежнему сидел Форст. Он был такой же, как и при первой встрече, свежий, подтянутый, оживленный и так же поблескивал золотозубой улыбкой.
- Извините, пожалуйста, что задержал. Все, знаете, дела, - заговорил Форст. - И прошу прощения еще раз, но, поскольку час уже поздний, давайте, милейший, перейдемте сразу к главному.
Отодвинув слегка лампу, Форст налег грудью на стол и какое-то время молча всматривался в Савкино лицо.
Он так и забыл сомкнуть губы, и блеск золотых зубоз бил прямо в глаза, гипнотизировал Савку.
"Ну, Савка, что ж ты знаешь? - думал Форст, изучая арестованного. Если знаешь что-нибудь, долго у нас не продержишься, не из таких".
- Подумать вы успели. Времени было достаточно, а молчание ничего хорошего вам не даст. Тут ведь все наоборот, сказанное слово - золото, а не сказанное - дерьмо!.. Начинай про "Молнию"...
Но перепуганный Савка вряд ли понимал и слышал что-нибудь. Он сидел неподвижно и только бессмысленно смотрел на золотые зубы гестаповца.
- Ну, хватит! - вдруг заорал Форст и стукнул кулаком об стол. - Говори! Долго я с тобой тут цацкаться буду?
Савка от неожиданности даже подскочил на стуле и, придя в себя, умоляюще скривился:
- Не виноват же я, ей-богу, не виноват!
- Я тебя не спрашиваю, виноват ты или нет. Я тебя про "Молнию" спрашиваю!
Савка глядел на Форста так, словно спрашивал: кто из них двоих сумасшедший? При чем туг молния?!
- Н-не знаю. Е-е-й-богу, н-н-е видел... - затрясся он.
Он не заметил подписи на листовке, а может быть, просто забыл о ней.
- Кто тебе дал листовку?
- Вот... говорила-балакала... - Савка начал что-то соображать. - Только кто ж мне ее давал?
- Где ты взял листовку? - не понял его ответа Форст. - Кто и где ее напечатал?
- Не знаю, н-н-ничего не знаю...
- Не крути, Савка. Запомни: я все уже знаю, но только мне хочется, чтобы ты сам сознался. Я хочу смягчить твою вину... Ну, где взял листовку?
- Нашел в кармане.
- Очень правдоподобно! А кто ее туда положил? Святой дух?
- Н-н-не знаю...
- Да ты что? Колода деревянная? Тебе в карман лезут, а ты и не слышишь? Смешно! Но допустим на минуту, что ты действительно такой теленок. Тогда как думаешь, когда тебе ее подкинули и где именно?
- Не помню!
- Ты что, раздевался где-нибудь, спать ложился в тот день?
- Не помню.
- А что же ты помнишь?
- Ничего не помню.
- Так-таки ничего и не помнишь? - почти что искренне удивился Форст.
- Ничего, - так же искренне ответил Савка. Он уже собрался с мыслями, казалось, нащупал под ногами твердую почву и решил ничего не объяснять.
- Так-таки ничего?
- Ничего.
- И давно это с тобой? - посочувствовал Форст.
- Всегда, - грустно покачал головою Савка.
- Как это всегда? - уже и вправду заинтересовался Форст.
- Если выпью, так ничего уже не помню, - выложил наконец Савка свой последний козырь.
- Ага, - - понял Форст. - Только ты, Савка, не туда попал, скажу я тебе... Выходит, что тебе эту листовку подсунули, когда ты пьяный был?
- Не знаю. Может, и так.
- Ага. Наконец-то хоть какое-то предположение...
А где же ты пил?
- Не помню.
- А не кажется тебе, Савка, что все это уж слишком? - Форст начал терять интерес к допросу.
Савка помолчал... Молчал и Форст.
- Вот что, Савка. Я тебя предупреждал, и вина, значит, будет не моя. Я тебя хотел пожалеть, а ты... Человек я больной, нервы у меня ничего такого не переносят, но...
ты сам виноват. Я должен помочь тебе все припомнить.
Такая уж у меня обязанность. У нас есть возможность помочь тебе припомнить все, день за днем, час за часом.
С того времени, когда мамочка завернула тебя в первую пеленку... Ну, в последний раз спрашиваю: будешь говорить?
- Так, ей-же-ей, не знаю... - захныкал Савка.
- Ну, хватит!
Форст постучал карандашом по абажуру.
- Возьмите, - приказал он по-немецки. - Только слегка, так, чтобы он почувствовал, понял, что ожидает его впереди. Одним словом, покажите ему перспективу.
Савка ничего этого не понимал, только почувствовал, как чья-то твердая, железная рука скрутила назад его руки, сдавила их жесткими пальцами... И Савка словно сам собой встал на ноги и двинулся к двери, не к той, через какую его ввели сюда, а к противоположной. Ктото, кого Савка за спиной у себя не видел, втолкнул его в соседнюю, ярко освещенную - так ярко, что от сильного света резало глаза, - комнату с белыми стенами.
Посреди комнаты Савка успел еще заметить большой пустой стол. Больше он ничего не увидел, потому что в следующий миг его резко крутанули на месте, и прямо перед собой он увидел лицо Веселого Гуго.
Гуго какое-то мгновение внимательно всматривался в Савкины глаза. Губы его шевельнулись, и шрам стал потихоньку растягиваться. Гуго действительно усмехался, Усмехался почти добродушно, почти что ласково, по крайней мере довольно. И усмешка эта была такая страшная, что у Савки потемнело в глазах.
Потом Гуго стал неторопливо связывать Сзвке за спиной руки тонкой, врезавшейся в тело бечевкой. Связывал и ласково, как кот, увидевший перед собой сало, мурлыкал:
- Ну вот, вот и хорошо! Ну, а теперь, детка, держись! Держись, птенчик...
Страшное, усмехающееся лицо Гуго поплыло кудато вбок, и вместо него Савка увидел Дуську. Тот стоял перед ним без пиджака, в одной нижней, с засученными рукавами сорочке.
И вдруг связанные за спиной Савкины руки с неимоверной силой рвануло вверх. Раз, другой, третий... Что-то хряснуло, нестерпимо острая пронзительная боль огнем залила все тело...
Когда Савку вывели, Форст, не вставая из-за стола, устало потянулся, откинувшись на спинку стула, выдвинул ящик, нашел какую-то пилюльку и, кинув ее в рот, запил водой. Потом из того же ящика достал клочок ваты и принялся старательно затыкать уши.
Заткнул, снова откинулся на спинку кресла, закурил и, пуская через ноздри дым, стал прислушиваться.
Поначалу за стеною было тихо. Потом Форст услышал приглушенный шум (видимо, отодвигали стол), потом опять тишина - и вдруг... нечеловеческий, прорвавшийся сквозь вату, зверино тонкий визг обезумевшего от боли человека.