Мясник.
Одет мужчина был в стандартную форму: окровавленный бежевый фартук поверх белой рубашки с коротким рукавом, белоснежная маленькая шапочка, явно приходящаяся мяснику не по размеру и скрывающая лысину, а так же белоснежные штаны, свободные и крайне удобные. Ноги мясника были облачены в черные сандали на высоком каблуке.
Когда мясник повернулся в сторону Михаила, улыбка, которой мужчина встретил вдовца, чуть не заставила последнего закричать.
– Мясо станет нежнее, если его хорошенько взбить. Какой прожарки бифштекс вы предпочитайте?
И снова этот сладкий голос, голос, который совсем не подходил обладателю такой улыбки.
Улыбки хищника.
А завывания животного становилось все громче, но едва ли он мог перекрыть шум толпы. В этом шуме сочетались тысячи разных оттенков, от противного смеха до самых жестоких пожеланий. Кто-то ругался матом, кто-то издавал звуки отрыжки. Где-то был слышен визгливый женский смех. Михаил вдруг ощутил запах алкоголя, исходивший оттуда, где затравленный зверь доживал последние секунды своей жизни.
Но самым громким звуком стал смех мясника.
В этот момент жалобный стон перешел в нечеловеческий вопль. Оболочка так и продолжила стоять на месте, даже не соизволив повернуться на источник звука. Михаил знал, что эта оболочка заинтересовалась происходящем. Хоть казнь была скрыта от ее глаз и, казалось, происходит за сотни километров от них.
– ЗАКРОЙ ПАСТЬ, УРОДИНА! Я УБЬЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ! Я ТЕБЯ ПРИКОНЧУ!!!
Раздался вопль, самый громкий и душераздирающий из всех тех, что вдовцу доводилось слышать в своей жизни. А после …вой ветра унес с собой крики, смех и грязные ругательства толпы, точно так же, как он унес боль умирающего животного.
Мясник исчез и наступила тишина.
Человеческая оболочка двигалась по тропе все дальше. То, что заставило ее остановиться минутою ранее, ветер унес так же стремительно, как и кружащие листья на дороге. Казалось ничего не было, хотя вдовцу было трудно это забыть. Крики все так же стояли в его голове одним большим гулом. Никогда еще ему не доводилось слышать вопли, пропитанные такой болью. Мужчина хотел убежать. Ему было страшно и одиноко. Однако сейчас он был лишь пленником, пленником оболочки, а потому смиренно наблюдал за всем происходящим.
Вокруг все так же пестрили растущие травы, а над головой не было ничего, кроме скопления зловещих грозовых облаков цвета сгнившего апельсина и лиственной пыли. И вот, продвигаясь вперед, по левой стороне показался первый признак жизни на территории молочной фермы. Первый открытый загон для скота.
Подходя все ближе, Михаила не покидало ощущение того, что сейчас перед его взором предстанет очередная сцена казни. Теперь это будет полумертвое животное, лежащее в крови на грязной земле. Ошметки плоти будут разбросаны вокруг дороги и свисать на конце плети. Рядом полукругом будет стоять толпа. Мужчины, дети, женщины – тут будут все. Наблюдатели жестокой казни.
Но секунды шли, а вокруг не происходило ничего. Никто не смеялся, как и не призывал к убийству. Не доносилось и пьяных выкриков, ровно, как и жалобных стонов и воплей измученных животных. Михаил увидел загон. Площадь загона составляла больших размеров ледяной каток. В центре находилось полуразрушенное одноэтажное строение. Две из четырех кирпичных стен были почти разрушены. Они были обращены к оболочке и Михаилу. Их обломки хаотично были разбросаны по близости и даже казалось, что кирпичная пыль все еще медленно оседала. Крыша постройки была полностью обвалена и лишь поломанные доски, как отголоски прошлого, торчали из окон чудом уцелевших кирпичных стен.
Подойдя поближе, взор оболочки сфокусировался на неких фигурах, что, скрываясь за разрушенным зданием, то и дело мелькали перед глазами. Немного погодя, расплывчатые фигуры приобрели очертания и уже через несколько секунд преобразились в настоящих телят. Вдовец смотрел на них, как на единственное, при виде чего его беспокойство не возрастало, а внутренняя тревога не сигналила о возможной опасности.
«Они живые – с облегчением подумал мужчина – живые и здоровые. Слава Богу.»
Телята имели коричневый окрас, в то время как их конечности все как одна переливались в более темный цвет.