— Док, эти люди хотят предложить свою кровь, — сказал Рэй, обращаясь к доктору Джемисону.
Тот пристально посмотрел на белых.
— А это можно, док? — спросил Оскар. — Может белая кровь смешаться с цветной?
Врач переглянулся со своим коллегой. Из кухни вышла Лори. Ричард Майлз присел на койке.
— Такого понятия, как белая кровь и черная кровь, не существует, — объяснил доктор Райли. — Кровь у всех людей красная. Разница только в группах. А кровь не знает цветных барьеров.
Оскар лизнул языком губы.
— Я готов для проверки. А ты? — обернулся он к сыну.
У того на миг даже голос пропал, он поперхнулся и наконец, весь трепеща, ответил чуть слышно:
— И я готов.
— Постойте в сторонке, мы вас позовем, — сказал доктор Джемисон, стараясь говорить спокойно. — Тут еще двое перед вами.
Когда дошла очередь до них, первым проверили Оскара. Он стоял навытяжку, губы его слегка дрожали, лицо то краснело, то бледнело. Сын его вышел вперед, стиснул зубы и лишь слегка поморщился, когда врач проколол ему палец и взял из него немного крови. Потом кровь проверили на стеклянных пластинках, и доктор Джемисон, покачав головой, сказал Оскару:
— Нет, ваша кровь не подходит.
Тот даже не сумел скрыть радость. Сын мельком взглянул на Оскара и, высунув кончик языка, внимательно наблюдал, как исследуется на стеклышке капля его крови.
— А вот ваша кровь подходит, молодой человек, — заявил врач, взглянув на юношу. Тот весь побелел, а врач деловито спросил — Вы готовы, молодой человек?
Юноша стоял как вкопанный, глазами вопрошая отца: «Что же мне делать? Что мне делать? Ты меня. втянул в эту историю!» Но по глазам отца понял, что решать придется самому. Впервые в жизни он почувствовал себя взрослым в полном смысле этого слова.
И Оскар-сын, бледный как полотно, медленно вышел вперед, его положили на койку рядом с большим черным человеком. Добрые глаза Джо слабо улыбнулись. Ресницы дрогнули, и губы шевельнулись, пытаясь что-то произнести. Кровь белого юноши потекла в вену Джо Янгблада. Румянец начал постепенно возвращаться к Оскару. Когда переливание окончилось, он вскочил было на ноги, но голова его закружилась, ноги подкосились, и он снова прилег, чтобы прийти в себя. Потом, когда он уже поднялся с койки, к нему подошла Лори и, пожав обе его руки, сказала: «Да благословит вас бог!» Так она говорила всем, кто отдавал ее мужу свою кровь. Все вели себя так, будто ничего особенного не произошло, только доктор Райли обнял обоих Джефферсонов, как найденных братьев. Смущенный Оскар вышел с сыном на кухню, и сыну дали напиться из общего деревянного ковшика.
Во дворе к ним подошел Роб и пожал обоим руки. Гас Маккей сказал:
— Здорово, Оскар!
Они перемолвились несколькими словами, но Роб не спускал глаз с кухонной двери, все время неотступно думая об отце. Подходили другие люди и тоже заговаривали с Джефферсонами, и ощущение неловкости постепенно сглаживалось; скоро уже и Гас, и Билл Бринсон, и Элмо Томас, и Уилабелл держали себя просто, не смущаюсь.
— Черт! — тихо сказал Элмо. — Если мистер Огл желает, чтоб его жильцы были обслужены, ему, кажется, придется перевезти сюда свою гостиницу!
Гас, сдержанно улыбаясь, сказал Оскару:
— Вы оба мне очень нравитесь. Вы теперь наши друзья. Думаю, что недалеко то время, когда будет еще много таких, как вы!
Младший Джефферсон покраснел.
Вскоре Оскар заявил, что им пора уходить — обоим надо сегодня утром на работу. Они пожали всем неграм руки, прошли в комнату и там распрощались с остальными, а потом пустились в обратный путь по пыльной дороге навстречу солнцу. В голове оставались еще сомнения и путаница, но вместе с тем появилось ощущение чего-то нового, светлого, и отец и сын стали как-то ближе друг другу. Негры, толпившиеся во дворе Уилабелл, смотрели им вслед, пока они не исчезли из виду. Гас покачал головой.
— Молодцы! Мне они нравятся. Надеюсь, что они и потом не будут трусить.
Постепенно разошлись все, кому надо было идти на работу. Часа через четыре, когда было уже около девяти, ясное воскресное утро омрачила свинцовая туча, появившаяся на горизонте; сверкнула молния, басовито зарокотал гром. Роб в это время стоял с друзьями во дворе под смоковницей, хмурый, встревоженный. Он чувствовал себя то взрослым мужчиной, то мальчишкой. И вдруг из дома раздался такой вопль, что было слышно во всем Рокингеме; сердце Роба дрогнуло, внутри все перевернулось. Вопль повторился, потом еще и еще раз; Роб хотел бежать, но не мог оторвать ноги от земли. Все пошли, а он остался. Вопли то замирали, то усиливались, и Роб плакал, не замечая ни людей, ни собственных слез.
— О господи! Роб! Роб! Папа скончался! Папа скончался! Господи помилуй!
Роб вытер глаза и направился к дому. Он взошел на крыльцо и через кухню, полную плачущих, прошел в комнату, где лежал умерший.
— Роб! Робби! Роб! Нет больше нашего папочки! Нет его больше!
Крича и плача, Дженни Ли рухнула на пол. Доктора бережно подняли ее и уложили на койку. Роб заставил себя посмотреть на кровать, где лежал, укрытый белой простыней, мертвый великан. Неправда, не может этого быть! Роб поискал глазами мать и увидел ее с другой стороны, у изголовья — ее коричневое лицо казалось теперь пепельным. Но это же неправда, папа не умер! Рядом с мамой, обнимая ее, стояла Айда Мэй. С тех пор как случилось несчастье с отцом, Роб видел ее в первый раз.
Он подошел к ним и обнял обеих. Айда Мэй тихо рыдала.
— О Роб, Роб! — сказала она, целуя его в щеку. — Я не могла раньше сюда попасть. Я выехала из Форсайта, как только узнала.
Роб чувствовал, что у матери подкашиваются ноги.
— Все кончено, сын, все теперь кончено! — услыхал он мамин шепот, исполненный безнадежности.
Роб молчал, он не мог говорить. И вдруг он отчетливо услышал голос отца: «Это лишь начало!» Когда это было? В прошлый понедельник за завтраком.
Вдвоем с Айдой Мэй Роб увел мать в кухню, посадил на стул, и Айда Мэй начала обмахивать ее бумажным веером. Роб нежно погладил мамины плечи и пошел опять в комнату. Он приподнял простыню и долго смотрел сквозь слезы на спокойное черное лицо и добрые улыбчивые глаза, еще никем не закрытые. Как сквозь туман, до него донесся бархатный голос священника Ледбеттера:
— Бог дал, бог и взял. Да будет благословенно имя божие!
В кухне причитала мать:
— Нет, Иисус Христос, нет! Я этого не переживу! Я не могу, я не могу!.
Потом Роб слышал, как доктор Джемисон говорил шепотом своему коллеге:
— Это же черт знает что, доктор Райли! Он мог бы выжить. Он бы не умер, если бы его сразу приняли в городскую больницу!
Белый врач лишь печально покачал головой.
В кухню вошел священник Ледбеттер и присел за стол рядом с Лори, устремившей невидящий взгляд куда-то в пространство. Вокруг сидели Айда Мэй, Ричард и Роб с красными от слез глазами.
— Благослови господь вас и ваших близких, сестрица Янгблад. Мне пора. Надо подготовиться к службе.
Все тревожно посмотрели на маленького священника. Одна только Лори казалась безучастной.
— Вы все-таки будете служить сегодня в церкви? — спросил Ричард. — Разве вы не боитесь крэкеров?
Священник молитвенно поднял глаза. С востока доносились раскаты грома. Потом он посмотрел на маленькую группу.
— Я откажусь лишь в том случае, если господь ударит в церковь молнией и предаст ее огню. Если же ничего этого не произойдет, наше молитвенное собрание состоится, как и всегда, в воскресенье утром. Всевышний не дал мне никаких других наказов.
Никто не стал ему возражать.
— Ну, я ухожу, — сказал священник. — Благослови всех вас господь! Я приду вечером.
Лори подняла на него взгляд.
— Будьте осторожны, ваше преподобие!
— Погодите минутку, пастор Ледбеттер! — сказал Ричард и, быстро выйдя с ним из кухни, велел нескольким мужчинам проводить священника до дому. Этот разговор происходил на улице возле машины Ледбеттера.