лучший способ для этого – "втоптать все святое в грязь", как говорил Никита Артемьевич.
– А что ты понимаешь в достоинстве? – с издевкой заговорил Бояркин. – Ты же
вообще ничего не понимаешь. Просто это я о тебе много возомнил. Меня, дурака, ослепила
твоя внешность – пропорциональность всех деталей, а внутренне ты же самая обыкновенная,
ты пока еще пустая форма. Твоя кукольная красота не высвечивается ничем внутренним. Ты
просто бестолковая и легкомысленная. В город тебе хочется только потому, что здесь ты
оскорбляешься видом грязи, навоза. Но и в городе ты останешься такой же, потому что
своего у тебя ничего нет. Ты отмывалась! Да разве от такого отмываются? Чистюля! Вся беда
в том, что ты ничего не понимаешь.
Николай знал, что когда Дуня удивлялась, ее брови поднимаясь еще выше,
превращались в крутые дуги, и глаза делались круглее и открытей. Это было очень
волнующим, привлекательным выражением. Когда Бояркин вспоминал это выражение
наедине с собой, то думал, что в такие моменты Дунин взгляд излучал саму ее душу. И
теперь она наверняка смотрела такими глазами. "Что же это я делаю-то, – успевал думать
Николай. – С ее мнительностью я же совсем ее убью". Он ожидал, что Дуня вот-вот
повернется и убежит, но она даже не двигалась. Бояркин замолчал.
– И ты все это знал про меня? – спросила она тихо.
– Да, знал! – с тем же выражением ответил Николай.
Дуня вдруг шагнула к нему, обняла и легко прикоснулась губами к щеке.
– Ты чего это? – оторопело пробормотал Бояркин.
Стоя с опущенными руками и не понимая происходящего, он не знал, можно ли
обнять и ему. Нужно ли?
– Как же сильно ты меня любишь, – сказала Дуня. – Значит, ты любишь меня по-
настоящему. Любишь, болея за меня. Такого тебя я тоже могу полюбить. Ты знал всю правду
обо мне. Я и сама знаю, что я ничтожная. Нет, не ничтожная, я какая-то убогая. А ты знал, и
все равно хорошо ко мне относился, значит, ты веришь в меня. Но я не хочу быть такой, не
хочу быть бестолковой, и если ты все это видишь, то должен знать, как мне стать другой. Ты
поможешь?
– Ой, ну конечно, – растерянно согласился Николай, – я постараюсь. Я все сделаю. О,
да я, кажется, понял теперь тебя. У тебя же целый комплекс неполноценности. Вот от чего
все идет. Поэтому-то у тебя и нет своей воли, твердости, уверенности.
Они словно поменялись ролями. Дуня говорила жарко, как будто ждала, что он
поможет ей в чем-то прямо сейчас. А Бояркин, только что, низвергнув, заземлив ее,
превратив в обыкновенную так же легко, как и возвышал, почувствовал внезапное
охлаждение. "Так что же, неужели я ее на самом-то деле не люблю?" – испугался он и потом
весь вечер не мог отделаться от этого сомнения.
– Где мы с тобой завтра встретимся? – прощаясь, спросил Николай. – Мне не хочется,
мне надоело встречаться случайно.
– Приходи за огороды, – сказала Дуня.– Там стог сена. Подождешь около него. Только
встретимся попозже, чтобы долго не засиживаться. Мне теперь некогда. Часок, и все.
Хорошо?
* * *
К стогу на другой день Бояркин пришел первым. Сено снизу было развалено. Николай
постелил плащ и лег, взяв в зубы сухую пыльную травинку. Из клуба слышалась все та же
электронная музыка. Откуда-то сбоку на небо выползла поздняя луна. Волнуясь, Николай все
смотрел на темный силуэт дома с постройками, и сразу, как только Дуня вышла в огород, он
заметил ее.
Дуня была в джинсовом платье с вышитыми на нем цветочками, еле видимыми в
лунном свете. Она принесла банку молока и пресные домашние калачики.
– О-о! Ты как пастушка, – восхищенно сказал Николай. – Наверное, пастушки были
такими же.
Дуня сбросила туфли и, вытягивая носки, пошла по сену босиком. Ступни ее были
маленькие и гибкие. У стога она остановилась и с шуршанием навалилась на него спиной.
Сегодня ей хотелось понравиться. Когда Николай напился молока, она забрала банку и села
рядом. У них много накопилось несказанного. Дуня рассказывала об учебе, о подготовке к
экзаменам. Николай вспомнил свои экзамены, стараясь рассказать по смешному даже то, что
не было смешным, убеждая, что совсем не стоит излишне волноваться.
Луна огибала круглое небо краем и теперь плавно проходила сквозь крону какого-то
дерева, растущего неподалеку. В невидимом воздухе она разгорелась очень ясно, освещая
стелющийся по лугу туман и создавая четкую тень. Дуня сидела, заслоненная от света
Бояркиным, и он часто отклонял голову, чтобы видеть ее лицо. Желтый свет не ослеплял, и
Дуня смотрела широко открытыми глазами с большими черными зрачками. От тумана,