она к этой теме не возвращалась. Весь набор вечного, древнего трансформировался у нее в
потребность так пройтись по улице, чтобы мужчины позади лежали штабелями. Ничто
другое не доставляло ей удовлетворения. Бояркин никогда особенно не горел желанием
знакомиться с такими женщинами, и знакомство с Людой произошло как будто случайно, еще
во времена автобусных прогулок. Бояркин однажды надумал сходить в ресторан. Люда
сидела за соседним столиком, и, когда начались танцы, она, отказываясь от всех
приглашений, стала посматривать на Николая. Должно быть, он понравился ей только тем,
что не походил на ресторанного завсегдатая. В танце она оказалась такой гибкой и
податливой, что у Бояркина затуманило голову. После ресторана он проводил ее до дома, она
помахала ручкой и скрылась в подъезде. После этого они как-то созвонились и встретились
еще, поболтали на улице и точно так же расстались.
В этот раз она предстала полностью обновленной и с удовольствием представила себя
для обзора. На ней была юбка с жилеткой из черного ворсистого материала и фиолетовая
блузка. Это не было по-весеннему, но все соответствовало и ее смуглому лицу, и аккуратно
подчеркнутым губам приятного темно-вишневого цвета. В руке она держала маленький
строгий "дипломат", обтянутый тем же темным материалом. Пытаясь выглядеть достойным
кавалером, Николай подхватил было этот чемоданчик, но Люда не отпустила, сказав, что он
все равно пустой, и Бояркин понял свою оплошность – отсутствие чемоданчика разрушало
бы цельность ее ансамбля.
– Наша прогулка кстати, – очень красиво улыбаясь, сказала Люда. – Мне нужно в
магазин "Ткани". С неделю там не была. Возможно, какой-нибудь дефицит появился.
– Что ты все: ткани да ткани, – заметил Бояркин.
– А я вообще не понимаю, зачем жить, если недоедать, недосыпать и плохо одеваться,
– перебила он с усмешкой.
– Но – не делайте из еды культа, как говорил Остап Бендер, – напомнил Николай.
Люда презрительно усмехнулась, дернув уголком крашеного рта, и ничего не ответила.
Встречные мужчины, как и положено, было им по замыслу Люды, заворожено
засматривались на нее. Бояркин не понимал, какое место в ее замыслах имел он сам. Скорее
всего, он был нужен для контраста. Говорить с ней было не о чем. Ее речь состояла из глупых
поверхностных реплик, которые она бросала, будто отвлекаясь от какого-то важного дела.
Они зашли в "Ткани", потом – в кино. Выходя из зала, Бояркин не мог стереть с лица
разочарования.
– Тебе не понравилось? – спросила Люда в толчее прижимая к себе одной рукой
чемоданчик, а другой держась за локоть кавалера.
– Я не могу понять, зачем столько серьезных, неглупых людей работало для того,
чтобы украсть наше время. А мы еще жалуемся, что жизнь коротка. Он же совсем пустой,
этот фильм. Там задуматься не о чем.
– Задуматься? – удивленно переспросила Люда. – Какой ты странный. Этот фильм
веселый, и все.
– Веселый… А ты заметила, сколько людей там погибло?
– Ну, и сколько же?
– Человек десять… И все шутя, со смехом. Ну, что это такое? Неужели жизнь человека
так мало стоит?
– Так ты что же, все время сидел и считал?! – спросила она и, уже не сдерживаясь,
захохотала.
Николаю захотелось повернуться и уйти. Но это было бы неприлично. Для того же,
чтобы все было прилично, они выпили в кафетерии по стакану бледного, какого-то
нездорового на вид кофе и после этого распрощались. Бояркину необходимо было еще
съездить к теще и узнать, нет ли письма от Наденьки. Пока Бояркин в переполненных
автобусах добирался до Аэропортного, начало уже смеркаться. Валентина Петровна в ярко-
красном халате стояла на балконе в окружении ящиков с прорастающими цветами и
приветливо помахала рукой. Поднявшись на пятый этаж, Бояркин застал ее уже на кухне и,
спросив о письме, которого, как он и предполагал, не оказалось, прошел к Нине
Афанасьевне.
Старуха обрадовалась ему и села для разговора. Николай, опасаясь расспросов про
Наденьку, стал расспрашивать сам.
– Когда моему Кольке было десять месяцев, – заговорила вдруг Нина Афанасьевна о
том, что занимало ее в последнее время, – меня снова засватали. За Петра. Ох, хороший был
мужик. Водки в рот не брал. И меня, и Кольку моего жалел. С ним я еще ребятишек нажила.
Нажить-то нажила, а всегда говорила: "Колька мой, а эти – твои. Подрастут, и я уйду от тебя".
Но не дождалась, когда подрастут. Ушла как-то с Колькой к матери. А потом дай, думаю,