Именно как политическую теологию консервативных сил немецкого общества характеризует он гегелевскую философию права, в которой устаревшие для своего времени формы прусского государства изображались соответствующими «истинной идее» государства:
«Итак, превращая тем самым моменты государственной идеи в субъект, а старые формы существования государства в предикат, – в то время как в исторической действительности дело обстояло как раз наоборот: идея государства была всегда предикатом тех [старых] форм его существования, – Гегель лишь высказывает общий дух времени, его политическую теологию. Здесь дело обстоит точно так же, как и с его философско-религиозным пантеизмом… Эта метафизика есть метафизическое выражение реакции, для которой старый мир есть истина нового мировоззрения» (16, с. 312).
Эту мысль из четвертой тетради Маркс как бы непосредственно продолжает в «Рукописи 1843 года». Показав, что сословия нового времени, утратившие политическое значение, Гегель отождествляет в этом смысле со средневековыми сословиями, имевшими такое значение, Маркс заключает: «Это все та же некритическая, мистическая манера интерпретировать старое мировоззрение в духе нового… Эта некритичность, этот мистицизм составляют как загадку современных форм государственного строя (…его сословных форм), так и тайну гегелевской философии, преимущественно его философии права и философии религии» (1, с. 314).
Анализируя реальные исторические процессы и превратное представление, складывающееся о них у реакционеров типа Ранке, и сопоставляя с этим представлением гегелевскую философию права, Маркс устанавливает связь идеологического явления (гегелевской философии) с характером выдвинувших его социально-политических отношений, т.е. делает важный шаг к историческому материализму.
Свободное владение обширным историческим материалом позволило теперь Марксу установить, что Гегель, отстаивая политические функции сословий в современном государстве, «не называет того дела, о котором идет речь, его общеизвестным именем. Спор идет между представительным и сословным строем. Представительный строй – это большой шаг вперед…» (1, с. 305). Именно потому, что Маркс смог более конкретно увидеть теперь связь гегелевской позиции с реальными историческими процессами, – именно поэтому и предпринял он вторичный разбор § 303 гегелевской «Философии права».
В ходе работы над Крейцнахскими тетрадями Маркс пришел также к более глубокому и конкретному пониманию процесса отчуждения государства от гражданского общества. «Историческое развитие, – пишет он, – привело к превращению политических сословий в социальные сословия… Самый процесс превращения политических сословий в гражданские происходил в абсолютной монархии» (1, с. 310).
Как видим, изменился самый стиль Маркса. На смену преимущественно логической контраргументации приходят характеристики реальных исторических процессов. Теоретическое долженствование уступает место фактической достоверности. В результате даже те самые термины, которые у Гегеля, Фейербаха, а нередко и у Маркса были не вполне определенными, допускающими различное толкование, теперь связываются с вполне определенными историческими явлениями и тем самым приобретают большую точность.
Точность стиля обусловлена точностью содержания. Лапидарно характеризует Маркс существо указанного исторического процесса: выступив под флагом идеи единства государства, бюрократия ограничила политические функции сословий; но некоторое время эти их функции продолжали существовать наряду с функциями бюрократии. Когда же они целиком были присвоены ею? Логика не могла помочь Марксу ответить на этот вопрос. Ответ он получил из истории: «Лишь французская революция завершила процесс превращения политических сословий в социальные, или сделала сословные различия гражданского общества исключительно социальными различиями, различиями частной жизни, лишенными политического значения. Этим был завершен процесс отделения политической жизни от гражданского общества» (1, с. 310 – 311).