Понятно, что на подобный разрыв с окружающей средой по велению долга способны не многие. Но сделанный Марксом вывод применим и к несравненно более широкой группе людей – к тем членам существующего общества, которые в силу законов самого этого общества, независимо от собственной воли, оказываются вне господствующих сфер общности. В «Рукописи 1843 года» сам Маркс еще не устанавливает такой связи, но для этого уже имеются необходимые предпосылки.
Так, говоря о текучем характере сословий в современном гражданском обществе, Маркс подчеркивает, что «люди, лишенные всякой собственности, и сословие непосредственного труда, конкретного труда, в меньшей степени являются сословием в гражданском обществе, чем той почвой, на которой покоятся и движутся его круги» (1, с. 311). В ходе исторического развития образуются, следовательно, группы людей, объективное положение которых в отчужденном обществе оказывается вне официально фиксированных форм общности.
При изучении конкретной истории в поле зрения Маркса попали такие явления, как «различия потребностей и труда», «различии между городом и деревней» и некоторые другие предметно-трудовые отношения. Правда, он еще не понимает всей громадной важности такого рода отношений, но у него уже мелькает догадка об их причастности к современным социальным проблемам.
Если средние века, пишет Маркс, отделяют человека от его всеобщей сущности, то «наше время, цивилизация, совершает ошибку в обратном направлении. Оно отделяет от человека, – как нечто только внешнее, материальное, – его предметную сущность. Оно не считает содержание человека его истинной действительностью» (1, с. 313).
Маркс признает, следовательно, предметную деятельность человека его содержанием и даже его сущностью. Правда, тесно связанной с общественным содержанием человека предметная деятельность была лишь в средние века, где жизнь государства была в субстанциальном единстве с жизнью гражданского общества. Ввиду отчуждения этих сфер в современном обществе предметная деятельность превратилась в исключительно частное дело частных лиц и потому утратила свой подлинно человеческий характер. Она выступает теперь как нечто внешнее человеку, отделенное, отчужденное от него.
Здесь явственно намечается подход Маркса к анализу отчужденного труда. Конечно, не следует переоценивать значение ни этого подхода, ни рассмотренной выше мысли о раздвоенности человека в том виде, как они обнаружились в «Рукописи 1843 года». Да и сама категория «отчуждение» занимает здесь Маркса главным образом в связи с характеристикой отношений между гражданским обществом и государством. К анализу самого гражданского общества она еще не применяется, поскольку такой анализ здесь вообще не проводится, а лишь созревает решение осуществить его.
И все же факт начинающегося на последних листах рукописи применения этой категории к характеристике человека в буржуазном обществе весьма многозначителен: он прокладывал путь к пониманию самой сути проблем существования и предстоящей гибели буржуазного мира.
Выдвинув приведенную выше формулу: наше время отделяет от человека его предметную сущность, Маркс тут же сделал пометку: «Более подробно мы остановимся на этом в отделе „Гражданское общество“» (1, с. 313). До нас не дошел этот анализ. Видимо, он вообще не был проделан: вместо того чтобы подвергать критике философское учение о гражданском (экономическом) строе общества, Маркс предпочел проанализировать экономические теории. Результатом этого анализа явились «Экономическо-философские рукописи», в центре которых и стоит проблема отчуждения.
В связи с этой и другими проблемами Маркс подвергнет там радикальной переработке гегелевскую диалектику. Однако некоторые эскизы такой переработки набрасываются уже в «Рукописи 1843 года».
В самом начале рукописи Маркс фиксирует антиномический характер гегелевских определений государства. По мере углубления критики, по мере обнаружения и рассмотрения противоречий самой действительности, отразившихся в философии Гегеля, все более очевидным становится для Маркса глубокий методологический смысл этой антиномичности: «…именно в том и сказывается глубина Гегеля, что он везде начинает с противоположности определений (в том их виде, в каком они существуют в наших государствах) и на ней делает ударение» (1, с. 281).