Красноармеец умолк, раскуривая цигарку. Где-то впереди хрипел и отдувался паровоз. Стучали говорливые подружки-колеса. Мигал в закопченном фонаре огарок стеариновой свечки.
— Чем же кончилось?
— Кончилось, товарищ, вполне нормально. Звенигородцы окружили бандюков и разоружили. — А Сухоносов?
— Переоделся в гражданское — и на вокзал. С добытыми бриллиантами и золотишком хотел податься в Новороссийск, да наши ребята задержали.
За окнами летела непроницаемая тьма. Глухо шумел ветер. Изредка вдали мелькал волчьим глазом огонек — там, на бескрайних просторах, теплилось чье-то жилье. Одни пассажиры меняли вещи на хлеб. Другие спали, тревожно выкрикивая отдельные слова. Должно быть, и во сне у них все ломалось и старое с новым вступало в смертный бой.
Степан смотрел в усталые лица, слушал тяжкие вздохи, надорванные болью голоса. Сколько еще придется этим труженикам родной земли биться с нуждой и разрухой, чтобы познать истинную радость обретенной свободы?
В Москву приехали глубокой ночью. Выходя из вагона, Степан столкнулся в дверях с красноармейцем-орловчанином и спросил:
— Так как же насчет заговорщиков? Раскрыли?
— Только мелочь. Главный калибр затерялся. Подозревали юриста Енушкевича, доктора Цветаева… Но прямых улик нет — выкрутились.
Ночная столица, сверкая электрическими фонарями, покоилась в дремотной тишине. Рыжей метелью опадала на бульварах листва почерневших кленов, ясеней и лип. Не ворковали голуби на высоких карнизах домов и колоколен, угомонились до рассвета галчиные базары.
По пути с Курского вокзала к Николаевскому вспоминал Степан июльские события… Вспоминал Ленина среди посланцев народа и разъяренных эсеров, уже тогда нацеливших в сердце вождя отравленные пули Каплан.
Однако Республика крепла, силы ее множились. В питерском поезде Степан прочитал газету, где было напечатано письмо бойцов 24-й дивизии с Поволжья. Они писали Ленину:
«Дорогой Ильич. Взятие Вашего родного города Симбирска — это ответ за одну Вашу рану, а за другую будет Самара».
Наступило утро. Побежали вдоль железной дороги багряные рощи, сменяясь чернолесьем и оранжевыми лужайками. Скупой солнечный луч неуверенно пробивался сквозь облачную мглу. На телеграфных проводах качались мокрые вороны. Одинокий будочник уныло провожал поезд зеленым флажком, завидуя пассажирам, укрытым от непогоды.
В селениях темнели деревянные кровли, колыхался над трубами сизый дым. Люди без нужды не показывались на улице. Ушла скотина с неприветливых пастбищ. Забились под навес мирные, нахохлившиеся гуси, утки — краса прудов и рек.
Взволнованно ждал Степан часа, когда покажется Петроград — колыбель революции. И вот из туманной дали медленно и сурово выплыли подзолисто-бурые исполины фабричных труб. Они стояли могучей цепью боевых дозоров на подступах к северной столице. Слева пронеслись красные корпуса Ижорского завода.
— Подходим, — сказал матрос в соседнем купе, надевая бушлат.
Петроград оживал перед Степаном из рассказов Быстрова. Это был город мудрости и дерзновения русского народа, его величия и славы.
Глава десятая
Трамвай вез Степана прямо на Васильевский остров. Он летел по широкой магистрали Невского проспекта, где шум колес скрадывался торцовой мостовой, пахнущей хвойным лесом.
Петроград удивил Жердева необычной стройностью кварталов, словно высеченных искусными мастерами из одной гигантской каменной глыбы, упавшей на равнину. Величественные здания, памятники и мосты, обрамляли прямизну проспектов, смотрелись в зеркальные воды рек и каналов. И хотя всюду был мрамор и гранит, чудный город казался легким и воздушным в синих волнах тумана.
Степан замечал на лицах питерцев следы жестоких лишений. С наступлением осени прибавились новые заботы — город не имел топллва. Разрушенный войной транспорт не справлялся с доставкой продовольствия, а возить уголь и дрова было совершенно не на чем. Однако люди держались твердо, не теряя духа.