— Помилуйте… товарищ Жердев! Я ведь никакой политикой не занимаюсь! В чем, так сказать, моя вина?
— Помилования будете просить после…
И, прервав себя на слове, Степан кинулся к стогам сена, темневшим вдали. Он бежал, с шумом рассекая воздух. Встречные предметы, сливаясь, мелькали по сторонам. Степан боялся одного: не опоздать бы! Стоя с Витковским, он отчетливо видел силуэт человека, проскочившего от среднего стога сена к самому крайнему, что ближе к дубовой роще. Степан не удивился, когда навстречу ему сверкнул выстрел. Другой, третий… Это подтвердило его догадку и — странное дело — обрадовало! Ориентируясь на выстрелы, Степан спешил обогнуть скорее крайний стог, отрезать беглецу путь к дубраве.
Очевидно, беглец успел оценить маневр Степана. Продолжая отстреливаться, он быстро побежал к спасительным зарослям. Степан тоже открыл стрельбу, не столько рассчитывая попасть в бандита, сколько из опасения вновь упустить его.
И, словно поджидавший сигнала, в ответ на Степанову пальбу из рощи ахнул дробовик. На опушке раздались зычные голоса:
— Васька, держи!
— Бей! Какого демона глядишь, Чайник!
— Лови!..
«Ну и молодцы. Не прозевали!» — узнал Степан голоса жердевцев.
Подбегая, он увидел на снегу черный извивающийся клубок человеческих тел. Борьба шла молча, приближаясь к концу. Только слышалось надсадное дыхание, хрипы, тихий, скзозь зубы, стон, глухие удары.
Позади затопал Витковский.
— Серафим Платонович… Серафим Платонович! — повторял он, остановившись с ружьем и не видя в растерянности того, кому предназначался заряд.
Степан ударил бородача рукояткой нагана в челюсть и поднял оброненную им двустволку.
Черный клубок, наконец, затих и распался. Один за другим поднялись четыре приземистых сына Алехи Нетудыхаты. Последним встал старший, Васька, и тряхнул за шиворот распластанного под ним человека. Вокруг запрыгал, забалабонил откуда-то взявшийся Чайник и степенно выступил из сумрака ближних дубов Роман Сидоров.
— А-а… барин! — равнодушно произнес жердевский председатель.
Степан узнал Гагарина. Сгорбившись, отвернулся.
— А Ефимка ушел…
Глава восемнадцатая
В седой пелене снежной поземки и утреннего дыма, разбуженный ревом заводского гудка, проступал колокольнями, торговыми рядами и суетой жилых кварталов губернский город Орел. Подняв воротники и нахлобучив на глаза шапки, прохожие спешили по улицам, по высоким мостам через присмиревшую во льдах Оку и ее приток Орлик; их обгоняли заиндевевшие извозчики и громыхающие трамваи.
Начинался обычный трудовой день.
Перед фасадом массивного трехэтажного здания — бывшего кадетского корпуса — на ровном плацу строилась рота красноармейцев. Командир роты, молодой, румяный от мороза Пригожий, быстро ходил по фронту в своей длинной офицерской шинели, уже поношенной, но сохранившей признаки щегольства, и придерживал рукой в кожаной перчатке фуражку, которую не раз пьь тался сорвать с него и укатить в сугроб порывистый ветер.
Из дверей здания выбегали запоздавшие бойцы, застегиваясь на ходу, одергивая друг у друга шинели. Пригожин кричал им что-то, указывая то на открывшийся затвор винтовки, то на обмотку, охлюпкой повисшую на ноге. Внимательные карие глаза его, привычные к воинскому порядку, не пропускали ни одной мелочи, хотя замечания он делал скорее с бодрящей веселостью, нежели с досадой.
— Рра-вня-я-йсь! — скомандовал Пригожий, увидав шагавшего по протоптанной в сугробах тропке человека с медно-красным лицом, в романовском полушубке и заломленной на затылок солдатской папахе.
Шеренги заколебались, точно вытянутые патронташи, где в каждой ячейке нашел место боевой заряд. Головы повернулись направо, глаза отыскивали грудь четвертого человека. Шорох перемежающихся шагов стихал, удаляясь, и когда он достиг левофлангового, Пригожий крикнул:
— _ Ррота, сми-и-ррно! Равнение нна-а средину!
Шеренги дрогнули в последний раз — головы прямо, штыки выдвинулись вперед, — и все замерло. Пригожим, довольный четкостью исполнения, еще больше подтянувшись, пошел навстречу начальнику твердым шагом, с застывшей ладонью у козырька. Однако человек в романовском полушубке с неудовольствием поморщился: — Вольно, вольно…
Он высокомерно сунул командиру роты вынутую из кармана теплую и мягкую руку и тотчас начал отчитывать. Красная медь лица его буквально полыхала. Круглые глаза, словно две холодные льдинки, смотрели в упор.