— Пусть идет домой. Нет у нас оружия для этих гражданских товарищей.
— Слушаю.
В следующую минуту за дверью раздались голоса: один писклявый, другой — громкий, дрожащий от негодования, ему вторила мерная поступь кованых сапог. Дверь открылась, в кабинет смело вошел мужчина в черной кожаной куртке, с энергичным лицом и уверенными движениями. Он не остановился у порога, как делали все посетители, а подошел прямо к столу и, отыскав там глазами свою бумагу, стукнул по ней большой, сильной ладонью:
— Я командир рабочего коммунистического отряда. По распоряжению губвоенкома…
— Знаю, товарищ Медведев, читал. Губвоенком не в курсе, так сказать, данного вопроса. Оружия у нас не хватает для воинских частей, — сурово прорычал Лауриц.
Медведев с удивлением оглянул его, усмехнулся своими быстрыми серыми глазами.
— Нам это оружие, товарищ Лауриц, тоже не для охоты на фазанов.
Они смотрели друг на друга, холодные, откровенно враждебные. Каждый чувствовал собственную силу и право, готовясь к решительной схватке.
— Мы создаем армию, а не отряды! — И Лауриц встал, чтобы придать себе более грозный вид, округляя глаза и повышая с каждым словом рыдающий голос. — Я отвечаю за формирование по всей строгости революционных законов! Заявляю вам официально: никаких винтовок, тем паче пулеметов и гранат, — не получите!
Медведев почесал нос, будто собираясь чихнуть, потянулся к телефону.
— Получим. Нам уже приходилось иметь дело с разными саботажниками.
— Куда вы хотите звонить? — насторожился Лауриц.
— Губвоенкому.
— Зачем же снова беспокоить ответственного товарища? — у Лаурица дрогнули мясистые щеки. Он схватил бумагу и, дробя стержень карандаша, написал распоряжение о выдаче оружия. Подавая ее Медведеву, неожиданно улыбнулся:
— Где же вы собираетесь воевать, мой милый? Спрятав распоряжение в боковой карман куртки, Медведев пошел к выходу. У двери оглянулся:
— Не знаю, где вы, а рабочие-коммунисты будут стоять за родную землю.
И дверь захлопнулась.
«Кажется, с этим типом я был слишком деликатен, — думал, нервно шагая по кабинету, Лауриц. — Почему не выгнал?»
В невольном замешательстве своем он даже не заметил, как в дверь без стука и официального доклада проскользнул другой посетитель. Это был доктор Цветаев, узкоплечий, смуглолицый, с мягкой торопливой поступью. Внешний облик его говорил о постоянной занятости, срочных вызовах, беготне. Легкое бобриковое пальтишко застегнуто на одну пуговицу, растоптанные галоши оставляют всюду мокрые следы, из-под прямого козырька фуражки-керенки свисает черная, отливающая синевой, прядь волос.
— А Никола-чудотворец, знай себе, подмораживает, — сказал Цветаев, с загадочной улыбкой пожимая руку Лаурица. — Я сейчас половину дороги ехал на извозчике, половину бежал пешком. На Волховской видел у прохожих побелевшие носы. Честное слово. Зато у вас, Игорь Августович, цветущий вид..
— Садитесь. Что нового? — Лауриц продолжал шагать, изредка кидал взгляд на доктора, читая на его смуглом лице неясное беспокойство.
— Гость у меня.
— Откуда?
— От Гагарина. Вот записка на ваше имя. Собственно, я уже устроил человека и оказал необходимую помощь.
Лауриц, ознакомившись с содержанием записки, сжег ее.
— Ну, а что вас, доктор, волнует?
Цветаев вдруг упрятал блуждающую по лицу улыбку и перегнулся через стол.
— Четверть часа назад получена телеграмма: Гагарин арестован!
У Лаурица отвисла нижняя челюсть, точно он хотел и не мог вымолвить какое-то слово.
— Позовите Енушкевича, — прошипел он сдавленным голосом.
— Боюсь, Игорь Августович, что возможности юриста сейчас весьма ограничены. Он уже и так навлек на себя подозрение, затягивая решение трибунала по делу Клепикова.
— Не теряйте времени, доктор! Енушкевича сюда!
Глава двадцатая
Степан ходил с Настей по усадьбе, показывал уцелевшие постройки и скот, ободряюще говорил:
— Видишь, тут все на месте. Фундамент для нашей жизни, если разобраться, довольно прочный. А больше нам ничего и не надо.
Он вдохновлялся перспективой новой, еще неведомой, но, несомненно, замечательной жизни. В голосе его звучали упрямые нотки, точно он боялся каких-либо колебаний или сомнений со стороны Насти. Однако опасения были напрасны. Время, проведенное у стариков Жердевых, еще раз убедило Настю в шаткости и неустроенности жизни. Как и Степан, она хотела поскорее осесть на землю, чтобы иметь свой кусок хлеба, свою заработанную копейку.