Зной постепенно спадал, тени удлинялись на засохшей глине. Вытирая платком багровое лицо, Гагарин оглянулся на роту и махнул рукой:
— Стой!
С бугорка торопливо скатился один из дозорных, делая какие-то предупреждающие знаки. Поднявшись на ноги и не отряхивая запачканных брюк, он приглушен ным голосом сообщил:
— Кто-то лежит в бурьяне, господин полковник…
— Заслон?
— Нет, просто один человек.
Гагарин поморщился. Согнувшись, полез в гору, впился глазами в разросшийся на меже бурьян. Да, примерно на расстоянии трехсот шагов от оврага лежал красный наблюдатель. Он, конечно, не видел приближения гагаринской роты, он мог обнаружить ее в момент выхода из оврага и поднять тревогу.
Подозвав к себе подпоручика Веревкина, остроглазого смельчака, Гагарин шепнул:
— Тихая смерть.
— Слушаюсь!
Веревкин отдал винтовку дозорному, сбросил патронташи и подсумки и, взяв в зубы кинжал, медленно пополз к бурьяну. В это время в селе грохнула трехдюймовка, за ней вторая, третья. Красноармейская батарея начала % обстреливать приближавшуюся пехоту белых. Гагарин заметил, как возле одной колонны взметнулись в небо черные брызги и пехота стала рассыпаться в цепь. Тотчас от железной дороги донесся знакомый гром, над головой завыли снаряды, село застонало, оглушенное серией мощных разрывов. То бронепоезд «Три святителя» нащупывал артиллерию противника.
Одновременно загудело правее корниловцев, где наступал марковский полк, а потом стрельба послышалась и слева, на участке дроздовцев. Бой разгорался, словно огромный костер, тронутый одной маленькой искрой. В дело вступали один за другим пулеметы, раздирая степь, будто крепкое полотно, на тысячи ленточек. Где-то за холмами прокатилось тягучее «ра-а-а-а…», однако сразу же утонуло в яростной ружейной пальбе.
«Веревкин, черт возьми, дорога каждая минута!» — думал Гагарин, испытывая все большее нетерпение от необычайной медлительности подпоручика.
Он теперь хорошо видел в бурьяне наблюдателя, который задрал рыжую бороду и не сводил глаз с поля боя. На какой-то миг Гагарину показалось, что он встречал раньше этого человека.
«Нет, пустое! Таких нечесаных увальней в России достаточно!»
Веревкин заползал несколько сзади наблюдателя и был уже совсем рядом, когда тот неожиданно приподнялся и крикнул хриплым голосом:
— Эге, Шуряк, не спишь там? Сдается мне, по низу вроде скотину прогнали!
Он кричал, повернув голову к оврагу. Очевидно, там, на повороте, был кто-нибудь еще. Вдруг бородач схватился за винтовку, и в ту же секунду взметнулось над ним, словно пружина, проворное тело Веревкина. Затрещал бурьян, до Гагарина долетело несколько пронзительных воплей; бесформенный ком стремительно покатился с бугра…
Гагарин повернулся, чтобы дать роте команду рывком проскочить к, селу, но из-за поворота оврага хлестнула пулеметная очередь, повалив целое отделение. В следующую минуту рота уже бежала, усеивая дно оврага трупами и оглашая пространство стонами раненых. Гагарин оцепенел, не веря собственным глазам. Потом, увидав мчавшегося к нему рыжебородого красноармейца, побежал вслед за ротой, даже не пытаясь ее остановить.
— Крой, Шуряк, угощай барчуков! — кричал Федор Огрехов пулеметчику, потрясая винтовкой.
Глава двадцать шестая
В начале апреля, когда золотые иглы солнечных лучей вышивали кружева на потемневшем снегу, вернулся из Орла худой, постаревший Октябрев.
Степан обрадовался ему несказанно:
— Павел Михалыч! Выздоровел? Ну, садись… садись на председательское место! Ждал тебя день и ночь. Сегодня на исполкоме поклонюсь народу и отправлюсь пахать землю.
— Где ты собираешься пахать, товарищ Жердев? — спросил Октябрев, прохаживаясь по кабинету.
— Как? Ты еще не знаешь, что мы организовали коммуну? — с восторженным удивлением рассмеялся Степан.
И он стал рассказывать, какие люди собрались в бывшем имении Гагарина, как по-хозяйски взялись за дело, сколько вывезено в поле навозу, отремонтировано плугов, приобретено лошадей. Октябрев слушал, поглядывая на довольное лицо Степана и почему-то раздраженно подергивал левой щекой. Это подергивание началось у него после ранения и означало большую душевную муку.
— Говоришь, сеять собрался, товарищ Жердев?
— Собрался, Павел Михалыч. Все коммунары хотят вырастить хорошие хлеба, одолеть нужду, зажить по-человечески. Это будет пример бедноте, которая собственными руками может создавать себе счастье.