«Эка дура, нашла о чем толковать! — досадовал Тимофей. — Знать, совсем забыла, что это сын Рукавицына. Не время теперь о таких тузах поминать!»
Октябрев все чувствовал и замечал, и левая щека его подергивалась, хотя в разговоре он ничем не выдал своего раздражения.
— Ну, что, дядя Тимоха, — спрашивал он, — полегчала жизнь? Или рано судить, поглядеть еще надо?
Тимофей тряхнул серебряными кудрями.
— Судить можно, Павел Михалыч. Иная у нас теперь жизнь, совсем не похожа на прежнюю. Первый год
мы, бедняки, хлеб досыта едим, в ноги мироедам не кланяемся. И опять же, озимь до чего хорошая из-под снега обнажилась!
— Всю паровую землю засеяли?
— Одни рубежи остались.
— А кулаки шипят? Науськивают на Советскую власть?
— У волка, понятно, одна думка: овцу ободрать! Да это каждому известно. Притом же сила их не та. Отнял народ силу кулацкую. Возьмите Афонюшку Бритяка! Куда он годится против общества? А ведь раньше ворочал делами, и сам черт ему кадило раздувал.
Попрощавшись с Жердевыми, Октябрев вышел из избы первым и посмотрел на двор Бритяка, где ограбили когда-то Рукавицына. Странные мысли и чувства овладели им: здесь совершился поворот его судьбы. Октябрев сильно дрогнул левой щекой, поднялся в седло и выравнял коня голова к голове со Степановым.
— Ничего старики? — улыбнулся Степан.
— Добрые они у тебя, — промолвил Октябрев с тихим вздохом.
К бывшей гагаринской усадьбе подъехали они со стороны пруда, где красовались в своих ранних нарядах сизые вербы и через плотину с оживленным шумом падала вешняя вода. Отсюда особенно пышно выглядела белая колоннада барских хором, у подножия которых набирали соки шаровидные кусты жасмина, колючие розы и краса весны — сирень.
С горы покатился, громко лая, бурый грудастый пес; за ним вывалила на дорогу шумная ватага детворы и остановилась перед всадниками.
— Папочка! Папочка! — радостно закричал белокурый мальчик в аккуратном пиджачке из домотканого сукна. Разогнавшись, он ловко вскарабкался по стремени к Степану на седло и победным взглядом окинул стоявших на дороге детишек.
— Молодец, Петя, пойдешь в кавалерию, — похвалил Степан, обняв малыша, и оглянулся на Октябрева — Узнаешь быстровскую породу, Павел Михалыч?
— Неужели? — тронутый какими-то воспоминаниями, взволнованно отозвался Октябрев.
Он нагнулся и взял к себе на седло бойкую девочку, стоявшую впереди других и не спускавшую с него синих глаз. Сказал, усаживая поудобнее:
— А ты, красавица, чья будешь? Девочка шмыгнула носом:
— Варька Огрехова! Мы тута живем с тетей Матреной, а тетя Настя — на парниках, у нас огурчики зацвели, а Буланку дядя Кондрат повел ковать, у нее копыто треснуло, а Николка обещал привезти из города книжку…
— Давай, давай, — поощрял Степан, — вводи нас, Варька, в курс событий.
Через пять минут они уже точно знали, кто из коммунаров где находится и чем занят, и какие новости произошли за неделю, и что еще не готово для сева, и когда собирается родить тетя Нюра — Осипова жена.
— Вот это, прямо скажу, информатор! — изумился Октябрев.
Привязав лошадей возле каретного сарая, Степан и Октябрев намеревались идти к парникам, но у садовой калитки показалась Настя. Быть может, ее привлекли крики детей, лай собаки или, как всегда, подсказало сердце…
— Не ждала? — заговорил Степан издали, стараясь не высказать перед женой происшедшей в нем перемены, — Знакомься, Павел Михалыч, с моей хозяюшкой.
Октябрев протянул руку:
— Мы знакомы, если помните…
— Да, помню, — Настя приветливо улыбнулась ему, но тотчас перевела взгляд на мужа и побледнела… По едва уловимой грусти в его глазах она догадалась о близкой разлуке.
Глава двадцать седьмая
Чувство страха перед неминуемой разлукой, зародившееся, в сердце Насти, не оставляло ее теперь ни на минуту. Так ласточка вьется и жалобно кричит в часы предгрозья, когда природа еще дышит миром и покоем.
Настя вынуждена была занимать гостя, показывать ему хозяйство. И глаза ее опускались при встрече с глазами мужа: она боялась выдать раньше времени свой страх и нарушить молодую, ровно катившуюся жизнь.
За ужином Октябрев тронул локтем Степана.
— Послушай, дружище. Ты вполне осознал то дело, которое заварил здесь? Ведь отсюда можно смотреть далеко! Какая в сущности перспектива у крестьянина? Неужели опять драки на меже, ежегодный передел земли по системе жеребьевки, выманиванием загонов, обработка исполу, рост нового кулачества из числа хитрых, расторопных мужиков?