«Вот теперь ясно, чьи деньги приносила мне Аринка в тюрьму для подкупа конвоя, — с большим запозданием догадался левоэсеровский заправила. — Ловко действует этот хитрый полуслепой волк. Значит, крепко надеется вернуть свои владения».
Ему было досадно, что Адамов совершенно обесценил весь труд по созданию «зеленых» отрядов и явно глумился над их никчемностью. Старик еще зимой напоминал о необходимости подрыва мостов на железной дороге, организации крушений эшелонов, поджога советских учреждений и предприятий. По весне, когда стало известно о продвижении Деникина в сторону Черноземья, напоминания в адамовских устах все более походили на воркотню хозяина, недовольного бездействием своих поденщиков. И сегодня, пользуясь случаем возвращения дезертиров в Красную Армию, он пришел сюда уже с приказом.
— Советы теперь заняты фронтом, — степенно пояснял старик, — назад оглядываться им недосуг… А тебе, милой, раздолье! Шли одного за другим проворных ребят к намеченным точкам, бей антихристовых сынов по хвосту! Особо ретивых возьми на жалованье: плати, не скупись, денег хватит.
Как всегда при встрече, желая подкрепить словесные доводы, Адамов вывалил на стол пачки банковских билетов.
Клепиков молча спрятал деньги. Закурил папиросу. Нервы его стали успокаиваться. Он уже думал о том, чтобы поскорее избавиться от лишних людей и приступить к диверсиям, которые, несомненно, чувствительнее ударят по тылам Советов.
Распрощавшись с Адамовым, Клепиков поскакал в лесную чащу. Надо было проехать около тридцати верст до границы уезда, скрываясь от посторонних глаз в зелени деревьев и за овражными скатами.
Солнце поднялось высоко, роняя свой нестерпимый блеск на обильные всходы ярового клина. Клепиков увидал неподалеку белую колоннаду барского дома и понял, что эти рослые хлеба посеяны коммунарами «Зари».
«Ничего, придут белые, и от вашей коммуны только перья полетят!» — злобно ухмыльнулся он, пришпоривая коня.
Проезжая опушкой дубовой рощи, Клепиков услышал звуки гармошки и голоса. В престольные праздники и воскресные дни деревенская молодежь устраивала, по обыкновению, гулянки в лесу. Клепиков приподнялся на стременах и заметил на лужайке гурьбу парней и девчат в цветных платьях. Среди них выделялась нарядная Аринка, рядом с которой шагал черный, приземистый малый.
Осталося два денечка До солдатского паечка! —выкрикивал под гармошку Аринкин кавалер.
Осталось две недельки До солдатской до шинельки!«Эх, звериная моя жизнь — из леса не покажешься! — У Клепикова помутилось в глазах от нахлынувшей тоски. — Аринку не вижу месяцами, а увижу, будто нож в сердце… Не любит девка гулять в одиночку!»
В это время гармошка заиграла плясовую, и в хороводе зазвенел голос Аринки:
Почему я весела? Ох, девчоночки, дела: Одного не долюбила, А другого завела!Клепиков изо всей силы огрел плетью коня и поскакал прочь, чтобы не видеть и не слышать ничего.
Глаза двадцать девятая
Пятого мая белые взяли Луганск, продолжая теснить наскоро сформированные красноармейские части. Деникин бросил в наступление все свои наличные силы: кавказскую армию Врангеля, донцов Сидорина и добровольцев Май-Маевского.
Хотя по плану Антанты Южному фронту придавалось второстепенное значение по сравнению с Восточным, Деникин смотрел на дело иначе. У него было двести тысяч кадровых солдат и офицеров и лучшая в мире конница — донские и кубанские казаки.
Развивая успешное наступление, деникинцы во второй половине июня подошли к Харькову. До Москвы оставалось не более семисот верст.
С тяжелыми боями отходил через весь Донбасс полк Антона Семенихина. Он потерял три четверти своего состава; некоторые роты уже не имели ни взводов, ни отделений, ибо в них насчитывалось по десять или пятнадцать человек. Красноармейцы шли по знойной степи, опираясь на винтовки и волоча за собой пулеметы с простреленными щитками. Днем и ночью им приходилось отбивать яростные атаки корниловцев, рыть окопы, сходиться в штыки, оглашая пространство страшным криком, и снова идти, схоронив павших товарищей и унося раненых.
Самой заметной фигурой среди бойцов полка был Федор Огрехов. Здоровенный, рыжебородый, он постоянно выделялся из общей массы своей нескладной выправкой и развалистым шагом. Служба в армии представлялась ему неисчислимым скопищем дел, которые трудно осилить, но избежать невозможно. Поэтому каждую минуту его видели занятым. Он либо тащил на плечах двухпудовый «максим», либо рыл траншею для пулеметной прислуги; на привале раздувал костер и кипятил чай, в обед шел на кухню за кашей для бойцов; при отражении атаки белых он в качестве второго номера подавал ленту за лентой наводчику Шурякову, а если доходило до штыковой схватки, то срывал с бруствера винтовку и мчался вместе с другими, криво раздирая диким воплем волосатый рот.