— Что-о-о? — генерал отшвырнул карандаш и положил руки на стол, — руки грубого и жестокого убийцы. — Я вот прикажу сейчас моим донцам прописать тебе «революцию!»
— Виноват, ваше превосходительство…
— Молчать! Ты у меня запляшешь под шомполами, с-сук-кин сын! А затем получишь пеньковый галстук на шею, как и все остальные совдепщики, что попадутся мне на пути! Говори, кем послан! Какие сведения собираешь?
— Ваше превосходительство, тут вы ошибаетесь… — М-мол-чать!
Генерал медленно вылез из-за стола, выставляя острые плечи, затянутый в белый китель, с Георгиями и золотой цепочкой от часов. Взмахнув тяжелой рукой, он ударил Ефима по лицу.
— Признавайся! Иначе смерть твоя будет горька! Глаза их встретились. Ефим усмехнулся, скривив дрожащие губы; достал кипарисовый крест и показал на нем три метинки. Мамонтов еще минуту прожигал его волчьим взглядом, точно сожалея об ускользавшей жертве. Однако условный знак секретного агента произвел надлежащее действие.
— С этого, и начинали бы, господин унтер, а не с комитета, что завтра у меня закачается на перекладине;—проворчал генерал и отвернулся.
Ефим осторожно шагнул ближе. Он уже читал в белогвардейской газете о крутом нраве и прочих особенностях донского вояки:
«Расспросите о нем тех, кто окружал его в жизни раньше. О нем скажут: «Беспокойный Мамонтов! Неуживчивый Мамонтов! Больше месяца не служил на одном месте. Менял службу. Менял полки. Много хлопот доставлял начальству. Много тревог своим близким. Зря ставил на карту свою жизнь и чужую. Играл смертью своей и чужой».
Теперь Ефим убедился, что встреча с генералом могла кончиться гораздо хуже.
— Комитет создан левыми эсерами, ваше превосходительство, — заговорил он, потирая ушибленную щеку, — но руководят им надежные люди. Они то и послали меня к вам.
— Зачем?
— Информировать о благоприятной обстановке для вашего продвижения… Дорога на Орел свободна. Войсковых резервов нет. Население деморализовано повстанцами Клепикова. Комитет гарантирует вам на этом направлении полный успех и не исключает возможности захвата Москвы.
Мамонтов кинул на пришельца огненный взгляд и задумался. Совершая прорыв фронта, он имел приказ Деникина ударить в тыл красным полкам, сгруппированным в районе Лиски. Но первая удача окрылила его, а этот унтер словно угадал неотразимую, пьянящую разум, честолюбивую мечту генерала о глубинном рейде к центру Республики. Да, он подтверждает жизненность затаенной мысли, даже гарантирует от имени контрреволюционных сил в стане большевитав прямую дорогу на столицу.
Ефим Бритяк послужил ничтожной пылинкой, что перевесила чашу весов. Оставшись один, Мамонтов уже видел себя перед древними стенами Кремля. Оглушенный громом Предстоящей победы и славы, он презрительно растоптал приказ главнокомандующего и принял безумное решение — углубляться в Черноземье.
У Деникина не было возможности принудить к подчинению скакавшего где-то по некошеным орловским нивам строптивого донца. Кусая от злости седые висячие усы, он изливал окружающим горечь оскорбленного властолюбца.
Однако тяжкая и непростительная обида его потонула в буре восторгов белого Юга, с трепетом и вожделением следившего за полетом «донской стрелы».
Глава тридцать пятая
Ехали долго. Часами, а то и сутками отстаивались на запасных путях. Привыкали к вагонной скуке, лязгу буферов, южной жаре и станционным неурядицам.
Даже молодцеватый, не терпящий беспорядка Пригожин все неохотнее отлучался для выяснения обстановки. Сняв ремни снаряжения, расстегнув ворот гимнастерки и сбросив под нары франтовские сапоги, он лежал голоногий, жевал свежий огурец или яблоко, и всем своим видом как бы говорил: «В конце концов один в поле не воин».
Пригожий ласково беседовал с Николкой, давая ему разные поручения. И мальчуган чувствовал себя на вершине блаженства, когда приходилось лететь к станции за кипятком, свертывать туго, по-походному, командирскую шинель или покупать у деревенских теток продукты.
Красноармейцы тоже — каждый по-своему — полюбили юного добровольца. Один, глядишь, сунет в ладони паренька горсть спелой вишни, другой достанет из заветного мешка кусок сахару, а синеглазый весельчак Бачурин угощал домашними подорожниками. Лишь старик Касьянов — так называли его бойцы — ворчал:
— В германскую мы повидали таких героев… мослы бы только на кухне глодать… Вольноперы!