Соколов бросил газету на стол и закурил папиросу. Он думал о создавшемся положении. Если до приезда Подбельского возле Тамбова кое-как сооружалось кольцо обороны, то после его речи у людей опустились руки. В городе носились слухи о приближении двадцати мамонтовских полков. Что покажет будущее? Не поплатиться бы головой за все эти дела!
— Товарищ комбриг, к вам гражданин, — доложил появившийся у двери дежурный по штабу,
— Кто такой?
— Назвался вашим родственником…
— Проведите сюда!
Дежурный исчез и тотчас вернулся, сопровождая рыжеусого человека в кожанке. Комбриг поднял на посетителя серые, холодные глаза. И вдруг побледнел… Хотел встать, раздумал. Наконец отослал дежурного.
— Вы… ко мне?
Ефим сразу увидел в комбриге кадрового офицера… Сделав два строевых шага к столу, он молча вручил письмо.
…Через несколько минут Ефим вышел из подъезда штаба. Почти одновременно со двора верхом на кауром жеребце выехал Соколов и поскакал к вокзалу, где расположился артиллерийский дивизион. Туда был вызван начальник броневого отряда Лерхе и некоторые командиры пехотных частей — из бывших офицеров.
У вокзала царила паника: толпа людей с криками пробивалась на перрон и приступам брала подвижной состав. На площади и в прилегающих улицах образовалась запруда из ящиков, мешков, тюков… А машины с эвакуационным грузом все подъезжали.
Внезапно на Советской улице затрещал пулемет. Ему отозвался другой, третий. Это неслись по городу броневики с засевшими в них предателями. Они открывали огонь по окнам учреждений и по безоружной толпе.
Сделав переполох, броневики поспешили уйти к Моршанску. И тотчас вдалеке грохнул орудийный выстрел. Над Тамбовом поднялся свист и гром: снаряды рушили жилые дома, вокзальные постройки, эшелоны.
Утром на подступах к городу показались казаки. Они мчались, размахивая клинками, и кричали бойцам артиллерийского дивизиона:
— Сдавайтесь, хлопушники! Комбриг Соколов — у нас, замки с орудий сняты! Пальнуть вам нечем!
Их встретили винтовочными залпами курсанты пехотной школы, но казаки прорвались сквозь редкую цепь красноармейцев. Бой превратился в отдельные — очаги сопротивления.
Ефим, притаившись на одном из пустырей, видел, как упорно отстреливался китаец-доброволец у склада. Вероятно, он стоял здесь часовым и его забыли сменить отступившие подразделения. Бережно расходуя патроны, китаец метко снимал донцов, пытавшихся овладеть складом, и уже краснели перед ним в бурьяне лампасы и околыши фуражек убитых.
— Не трусишь? — крикнул Ефим, подползая сзади.
— Моя не бойся, — оглянувшись, ответил китаец, — моя большевик!
Он прицелился в скакавшего казака, но выстрелить не успел… Ефим разрядил в спину героя свой маузер.
Город стонал от проносившейся по улицам бешеной конницы, от криков и пальбы. Мамонтовцы хватали и расстреливали на месте коммунистов, советских работников, женщин-активисток. Есаул Рогинский, допрашивая сотрудницу губчека Марию Федотову и не добившись признаний, выпустил в нее семь пуль из нагана.
За вокзалом раздался оглушительный взрыв. Это по приказу Мамонтова был уничтожен железнодорожный узел.
Возле банка торопливо спешивались казачьи сотни, выламывая двери, устремлялись в кладовые. Станичники набивали переметные сумы золотом, серебром и керенками.
Открывали церкви, приторачивали к седлам узлы с богатыми сокровищами алтарей. Гостеприимная буржуазия радостно принимала у себя «освободителей». Начались кутежи. К пьяным грабителям-казакам присоединились выпущенные из тюрьмы уголовники. Они растаскивали склады с мукой, крупой, солью, мануфактурой. Загуляла анархия — мать порядка!
Ефим ждал награды. Однако Мамонтов забыл о нем.
Глава тридцать девятая
Когда полки Мамонтова окружали Козлов, имея своей целью захватить штаб Южного фронта и Реввоенсовет, руководство этой ответственной операцией было доверено командирам дивизий—генералам Постовскому и Толкушкину. Сам же прославленный военачальник задержался в недавно организованном совхозе племенного животноводства, отбирая для себя шестьдесят лучших коров,