Да, в имении жил и работал народ. Работал старательно, вроде бы для себя. Огрехов видел Гранкина на стогу сена. Стог крыли соломой и утягивали притугами — на длительную стоянку. Слышались голоса людей, помогавших Гранкину снизу: и молодой, певучий — Настин, и хриповатый, срывающийся на пастуший окрик, — Лукьяна, и еще чей-то деловитый говор.
Потом Настя, стоя в порожней телеге, погнала лошадь рысью к дубовой роще, где на полянах ждали копны, сухого сена. Огрехов рассмотрел из-за дерева ее чистое, строгое, озабоченное лицо, точно говорившее каждому: «Не теряйте ни минуты, ведь мы должны все сделать до отъезда…»
Действительно, в эти тревожные дни, когда неподалеку скакала конница Мамонтова, обязанности председателя коммуны значительно усложнились. Надо было не только спасаться самим, но и сохранить имущество, скот, постройки, урожай. Сохранить во что бы то ни стало для дальнейшей жизни! Ни один коммунар не верил, что так просто удастся какой-либо генеральской банде погубить их новую, большую и крепкую семью.
Соблюдая меры предосторожности, Настя отправила под охраной солдатки Матрены всю детвору в лесную чащобу, где предварительно оборудовали надежную землянку. Коммунары, напротив, делали вид, будто собираются в дальний отъезд: заново перековали лошадей, приготовили пароконные повозки с брезентовым верхом.
По мнению Насти, такой маневр подготовки к эвакуации должен был сбить с толку вражеских соглядатаев и направить их на ложный след.
Настя проехала около первых дубов, совершенно не подозревая, что за ней следит приемный отец. Подстегнула лошадь, затерялась в сумрачной прохладе лесных поворотов. На спуске к овражку, в густом березняке, натянув вожжи, остановилась у колодца. Отвязала повод, продернутый через кольцо дуги, и лошадь тотчас сунула жадную морду в студеную воду, вытекавшую из низенького сруба на дощатый полок зазеленевшего от времени корыта.
Припав к ледяной струе, Настя тоже пила, чувствуя, как все существо ее наливается новой силой, вытесняя усталость, как затуманенная на солнечном припеке голова становилась чище, мысли стройнее. Хороша вода в этом колодке! Недаром его зовут Мягким. В жаркую пору ничего нет вкуснее и целительнее вот этой воды. Сенокос ли, жнитво ли — крестьяне приезжают в Мягкий, поят животных, наполняют деревянные жбаны и глиняные кувшины и тихонько везут на свои поля студеные дары родника.
Над головой, в березовых ветках, пели, посвистывали, цокотали птицы. Хлопотливые пчелы ползали по водосточному желобу, работая хоботками.
«А Степан, может быть, сейчас в походе, — думала Настя. — Вот бы ему испить…»
Давно не удавалось ей посидеть одной, размотать спутанную пряжу невеселых дум. Поэтому не спешила уезжать, вымыла руки, лицо. Медленно продергивала в кольцо дуги повод, подвязывала чересседельник. Она не боялась внезапного налета белых, не дрожала по ночам, как другие, но разлука со Степаном придавила ее сердце… Знала: не жить без него!
Соглашаясь на отъезд Николки в армию, Настя тешила себя надеждой, что мальчуган скоро вернется и расскажет о Степане… И вот нет обоих, и писем нет. Ильинишна с Тимофеем всю вину сваливали на невестку. Шуточное ли дело: мужа спровадила и ребенка!
Настя вздохнула. Тронула рукой вожжи, собираясь ехать. Вдруг позади зашумела трава, потревоженная ногой человека. Кто-то быстро подошел и схватил Настю за руку.
— Молчи… твои козыри биты! — весь дрожа, прошипел Ефим. — Брось вожжи… идем! Давно поджидаю… Завтра вашим коммунарам висеть, как грушам, на сучьях!
Настя хотела рвануться, закричать… Здесь неподалеку женщины сгребали на лугу сено, и дядя Кондрат собирался ехать следом. Позвать бы на помощь. Но силы оставили Настю. Она только сказала:
— Ты пришел… убить?
— Да! Если не пойдешь со мной…
— Не пойду, — почти спокойно промолвила Настя.
Она увидела близко-близко вороненое дуло пистолета. Щелкнул взведенный курок… Однако у ручья с треском раздвинулись кусты розовой жимолости, донесся свирепый голос:
— Не смей, бандит! Не трожь… поплатишься головой!