В Коптянской дубраве Огрехов больше всего опасался выдать себя неосторожным шорохом задетой ветки, треснувшим под ногой валежником.
Вдруг на тропинке качнулась фигура с винтовкой. Это был дозорный клепиковской банды — разноглазый парень, одетый в застиранную гимнастерку и узкие, лопнувшие на коленях галифе, вероятно, с убитого красноармейца. Он спросил:
— Тебе чего тут, краля? Малину всю собрали, а грибы еще не выросли!
— А может, я молиться иду! — крикнула Аринка.
— Больно морда скоромная, — ухмыльнулся дозорный, — да и скитов у нас покамест не настроили — таких вот богородиц ублажать…
И, задрав дуло винтовки, выпалил вверх. Не утихло еще раскатистое эхо, как застучали конские копыта. В просветах между деревьями показался всадник на темно-гнедой поджарой кобыле, опешивший по условному сигналу. Заспанный и не совсем трезвый, в мятой фуражке и поношенном френче, он лишь отдаленно напоминал того Клепикова, что некогда правил городом и уездом.
«— Ариша, здравствуй! — Клепиков спрыгнул с седла и, отдав повод дозорному, направился к девушке.
Но Федор Огрехов ринулся из-за кустов и ударом кулака сшиб «зеленого» атамана. Потом вскочил сапогами ему на грудь.
Аринка не успела сообразить, как все произошло, и с ужасом смотрела на Огрехова. Страшный в своем неистовстве, он топтал ногами что-то уродливое, непохожее на человека.
Он затих, когда грянул выстрел дозорного. Медленно сел на землю, сказал хрипло:
— Подыхай, собака… — и уткнулся лицом в траву. Дозорный подбежал к Аринке, двинул прикладом в затылок.
— Навела, окаянная… молись!
Глава сорок четвертая
В полночь белые внезапной атакой заняли местечко Орлик Курской губернии. Это был отвлекающий маневр второго марковского полка, чтобы дать возможность соседу слева — корниловской дивизии — прорвать фронт красных войск.
Но тут, в поле, куда отступили из Орлика ошеломленные поражением красноармейцы, их встретила внушительная колонна бойцов. Она быстро двигалась по сухому жнивью, не теряя времени на расспросы; в лунном свете покачивались темные штыки пехоты, бесшумно катились пулеметные двуколки.
Над колонной сверкнуло пламя, треснул взрыв, запело на разные голоса. В задок повозки со свистом шлепнулся стальной стакан, просадив ее насквозь.
— Шрапнель, — спокойно буркнул ездовой Касьянов, даже не оглянувшись.
Терехов скомандовал:
— От середины — в цепь! Пулеметы на линию! Заградительный отряд был брошен в бой сразу же после двадцативерстного перехода. В цепи находился весь личный состав, даже конные разведчики. Николка шел рядом с Бачуриным, по другую сторону от него шагал Севастьян Пятиалтынный.
К Севастьяну бойцы относились с некоторым подозрением. Дело в том, что в отряд он попал самым странным образом: его захватили разведчики неподалеку от фронта возле грузового автомобиля французской марки. Машина испортилась, и он пытался ее завести, когда вдруг заметил перед собой группу кавалеристов.
— Стой, руки вверх! — крикнул ему Бачурин.
Севастьян подскочил к кузову машины, схватил винтовку и достал патрон. Он был весь в масле и грязи, как заправский шофер, на плечах английской военной рубахи остались следы поспешно сорванных погонов.
— Стойте, живым не сдамся! — в свою очередь заорал он, прицеливаясь. — Не возьмешь, говорю, белая банда!
Последние слова поставили в недоумение разведчиков. Значит, человек принял их за белых.
— А ты кто такой? — спросил Бачурин. — Разве не деникинец?
— А вы что за люди? Неужто красные? — недоверчиво спросил, не меняя своей позиции, Севастьян.
— Ну, красные. Бросай винтовку, от нас далеко не уйдешь!
— Я от своих уходить и не собираюсь… только не брешете ли? — Он присмотрелся к фуражкам кавалеристов, увидал на них звездочки, медленно опустил приклад к ноге.
Через полчаса Севастьян рассказывал Терехову историю боев под Лихой, где он участвовал после возвращения из госпиталя. Там его взяли в плен, и вот вчера он, пользуясь моментом, удрал на французском грузовике.
— Ты умеешь водить машину? — спросил Терехов.
— Умею.
— Чем занимался в плену?
— В грузчиках был, хлеб возили на фронт. Одну из тех машин и угнал.
Из дальнейшего допроса выяснилось, что он раньше служил в полку Антона Семенихина, — и это сразу смягчило сердце командира. Затем пришел Николка и, приглядевшись, узнал односельчанина. Севастьян Пятиалтынный остался в отряде, хотя многие бойцы подозрительно косились на новичка.