Узнав об этом, Степан поскакал к Орлику. Он мчался, не разбирая в темноте дороги, прямо на выстрелы. Ночь таила в каждой лощине, за каждым бугром жуткую безызвестность. Где-то неподалеку гремели белогвардейские пушки, кидая в небо рыжие отсветы пламени, и позади Степана, над окопами его полка, с треском раскрывались красные тюльпаны шрапнели. Пулеметы, пришепетывая, то громче, то тише строчили в степи, доносился оголтелый лай встревоженных собак и дикие, нечеловеческие вопли атакующих марковцев.
Степан не взял с собой никого. Нельзя было снимать людей с позиции, где Семенихин отражал одну за другой яростные атаки врага.
«Неужели весь батальон погиб? — думал, Степан, приближаясь к Орлику, и стараясь по выстрелам и разнообразному шуму определить реальную обстановку на этом участке. — Нет, кто-то уцелел… Кто-то вон там, на окраине селения, продолжает, сражаться… Держитесь, друзья, изо всех сил держитесь! Не пускайте белых в прорыв, не дайте охватить главные силы полка с фланга и тыла!»
Степан вспомнил Халепского, присланного из штаба фронта «для укрепления командных кадров». Вспомнил, как высокомерно держал себя этот человек с другими командирами, но пытливо изучал людей своего батальона и перед каждым боем старательно заносил в блокнот схему расположения советских войск, обозов, путей сообщения. Вероятно, сейчас он похваляется в кругу марковских офицеров.
«Живой гад ползал между нами! — думал Степан, прислушиваясь издали к сильной пальбе в деревне и крикам «ура». — Но что же там происходит? Неужели батальон снова занял селение?»
Возле крайнего домика он заметил подводу и, осадив коня, различил на телеге нескольких раненых с белевшими в темноте марлевыми повязками. Один раненый держался за рукоятки пулемета, готовый отбиваться при нападении врага.
— Шуряков? — окликнул Степан знаменитого пулеметчика.
— Я, товарищ комиссар, — угрюмо отозвался Шуряков и переложил зачем-то с места на место сапог, снятый с простреленной ноги.
— Батальон… в деревне?
Пулеметчик смотрел на него, подняв голову, не отвечая. Наконец, видимо, сообразил, что комиссару известна лишь ничтожная доля событий, а то и вовсе ничего. Тогда сказал:
— В деревне бьются не наши… Из резерва прибыли.
— Из резерва?
— Да… Какой-то заградительный отряд.
К повозке, завидев рядом с ней всадника и признав голос комиссара, подходили люди из разных рот и взводов. С каждой минутой их набиралось все больше.
Они робко жались друг к другу, и Степан, взглянув на них, отшатнулся. Это было уже не войско, а лишь беспомощные части его распавшиеся под ударом. Ни одного командира не уцелело.
— Товарищи! — Степан поднялся в стременах, указал плетью на деревню, откуда доносились пулеметный клекот, крики, глухие взрывы гранат. — Врагу не удалось прорвать фронт нашего полка! К нам своевременно прибыли подкрепления! Полк во главе с командиром отражает четвертую за ночь атаку офицеров-марковцев! Надо спешить, товарищи!
Он видел, как подравнивались бойцы, слушая его негромкую речь, как из бесформенной толпы образовались стройные ряды и над ними замерли тонкие иглы штыков.
— Батальон, слушай мою команду! — уже другим, властным голосом скомандовал Степан. — За мной шагом марш!
Он спрыгнул с коня, бросил повод одному из раненых бойцов, а у него взял винтовку и зашагал впереди развернутого строя. Шуряков, сидевший неподвижно за пулеметом, вдруг гаркнул на ездового:
— А ну, ссаживай, которые совсем размякли! Ссаживай, говорю, мне ждать некогда! Не для того я своего «максима» на телегу заволок, чтобы эти задворки стеречь!
— Постой, сынок, куды ж я раненых дену? — заволновался ездовой.
— Куды, куды! Полежат здесь — санитары за ними явятся! А мне никак невозможно отставать от пехоты. Видишь, сам комиссар повел!
И так как ездовой, привыкший больше к обозным порядкам, не слишком торопился на передовую линию, Шуряков помог раненым спуститься на землю. Вырвал у возницы вожжи и погнал лошадей в темноту — за товарищами.
«Заградительный отряд… Какой же это? Может, ошибся пулеметчик, напутал что-нибудь?» — размышлял Степан, обходя за домами место уличной схватки и забираясь белым в тыл.
Он знал, что отряд Терехова находился в армейском резерве, имея совершенно иное назначение. Какая причина заставила командира кинуть такую мелкую единицу в бой? Неужели позади фронта не осталось уже ни одного штыка? Вон левый сосед — стрелковый полк, обескровленный до крайней степени, — тщетно взывал о помощи…