Степан вышел на улицу. Начинался рассвет. Тучи уползали за горизонт, обнажая свежую голубизну неба. За железной дорогой приглушенно стучали пулеметы. Грохнула пушка. Наступал обычный день войны,
Глаза сорок седьмая
У Николки было такое ощущение в это утро, словно ему предстояло совершить прыжок через пропасть. Сердце замирало при мысли о грозящей опасности и радовалось, что там, за железной дорогой, по которой курсировали белогвардейские бронепоезда, ждет его брат Степан.
Отряд занимал деревню Сергиевку на берегу узенькой, но глубокой речушки. Пехотные цепи лежали за околицей, обоз и пулеметные двуколки прижались к домам, укрываясь от смертоносного свиста и грохота стали. В самом центре деревни стояла снятая с передков батарея Алатырского конного полка; всюду под навесами, во дворах, в густом ракитнике были привязаны кавалерийские кони, а бойцы держали фронт на подступах к Сергиевке с юга.
Хотя перестрелка не затихала ни на минуту, однако белые не показывались. Там, за буграми, в низинах, скрытых от наблюдателей, шла какая-то подготовка.
— Ну, пузырь, нынче будет горячий денек, — сказал Севастьян, проверяя пулемет. Он пришел наводчиком в тот расчет, где Николка действовал вторым номером.
— Кашу бы ел дома, кто его неволил, — ворчливо отозвался ездовой Касьянов.
Николка молча протирал тряпкой пулемет, выравнивал заряженную ленту. Не связывался со стариком. Мимо, пригнувшись к луке седла, проскакал Бачурин.
Красноармейцы смотрели вслед разведчику, обменивались замечаниями:
— Куда это москвича леший понес?
— Покормить нас хочет белогвардейским завтраком.
— Еще ужин не кончился — видишь, пуляет-то как! — Эге, ребята, да ведь, и правда, вон за бугорком дымок… Кухня!
— Тебе ж говорят, дура.!
Бачурин исчез в складках местности, вынырнул на миг и снова скрылся за поворотом дороги, что вела вдоль речки к станции Кшень. Вероятно, кашевары заметили красного бойца слишком поздно. Они выскочили на паре лошадей с дымящейся кухней до половины ската и, бросив свое хозяйство, побежали в разные стороны, один, размахивая кнутом, другой — черпаком.
Красноармейцы приветствовали победу Бачурина возгласами одобрения:
— Вот так москвич! Оставил барчуков без еды!
— Да куда их занесло под самую деревню, кашеваров-то?
— Заблудились, поди, ночью…
— А может, ребята, нынче белые воевать откажутся не емши?
Жиденький смешок пробежал вдоль цепи.
В деревню шагом въехал Бачурин, ведя за повод лошадей, которые неохотно тянули дымящуюся кухню.
— Думал с Деникиным схватиться, а попал на каких-то мослов, — улыбался он, сверкая белыми зубами.
Несмотря на обстрел, красноармейцы окружили кухню, открыли котел, полный сварившейся баранины. Некоторые уже отвязывали от поясов неразлучные котелки, чтобы получить свою порцию. Но Терехов, стоявший на стогу сена с биноклем в руке, крикнул:
— По места-ам!
И тотчас все увидели, как от реки по бугру двигались в обход Сергиевки колонны белых. Севастьян дал по передней колонне длинную очередь. Белые залегли, а через минуту двинулись дальше, не меняя боевого порядка. Презрением и самоуверенностью веяло от этих колонн, под пулями не желавших рассыпаться в цепь.
Рявкнули английские пушки с бронепоездов, запылали деревенские постройки, между халупами заметались оторвавшиеся кони. Николка с нетерпением ждал, когда заработает батарея алатырцев. Однако трехдюймовки швырнули по паре снарядов, встали на передки и понеслись к южному участку. Там уже кавалеристы, не выдержав напора врага, садились на коней и скакали к насыпи, чтобы прорваться или погибнуть.
Терехов перебросил один взвод на юг и продолжал вести бой, облегчая маневр Алатырского полка. Он еще ночью понял, в какой мышеловке очутился отряд, и теперь ничему не удивлялся. Даже стал как будто спокойнее, не горячился. Только узкое, худощавое лицо еще больше почернело, а цыганские глаза сузились, и далеко был виден их недобрый блеск.
— Николка, воды! — крикнул Севастьян, продергивая в приемник новую ленту. — Давай бегом! Видишь, «чай» вскипел!
Мальчуган увидел, как белая струйка пара заиграла над кожухом пулемета, и кинулся в ближайшую избу, В сенях наткнулся на ведро с водой, схватил его и, расплескивая, побежал назад. За стогом сена, где стрелял «максим», вдруг наступила тишина. Потом что-то мелькнуло там, понеслось… Это Касьянов, согнувшись на козлах, гнал наметом лошадей в конец огородов, откуда слышалась оружейная пальба и крики «ура».