— Рысью, рысью! — кричал Степан, то пуская коня в темноту, то осаживая, чтобы хлестнуть плетью какую-нибудь упиравшуюся клячу.
— Степушка… дитенок мой!.. — неожиданно донесся откуда-то из надсадного скрежетанья обоза старушечий голос.
— Мама!
В темноте наступившей ночи сливались все предметы, мешались звуки, но сын и мать безошибочно узнали друг друга. Степан прыгнул с седла, кинулся к возу. Он обнимал детишек, дрожавших от страха и радости, целовал мокрое лицо Ильинишны, которая судорожно гладила волосы, шинель, боевое оружие сына.
— Горюшко-то какое… свиделись на смертной дорожке… А где Николка? Жив ли сердешный?…
Степан услышал почти рядом, за избами, выстрелы и начал подтягивать оборванную подпругу.
— Я ведь заезжал… Где отец? Настя где? — спрашивал он в свою очередь, не успев ответить матери.
На большак вынеслись разведчики Чайко. Уцелевшие марковцы, опомнившись, брали штурмом деревню. Уже сидя верхом, Степан снова крикнул:
— Где отец и Настя?
Но Ильинишна теперь была уже где-то в середине обоза, и голос ее безнадежно тонул в грохоте колес, рёве скота, человеческом гвалте.
За деревней вражеские пехотинцы отстали. Однако вед обозом начала рваться шрапнель… Белые вымещали свою злобу за дневные неудачи на мирных беженцах.
В красноармейской цепи на большаке Степана с нетерпением ждал Семенихин.
— Не ваши ли, комиссар? — спросил он, подъезжая к товарищу и чувствуя его необычайную взволнованность.
— Наши… мать с ребятишками, — Степан слез с седла и ощупал коня в том месте, где пулей пересекло подпругу.
— А жена тоже здесь?
— Не знаю. Отца и Настю не видел. Да разве в этой кутерьме чего разберешь? — воскликнул Степан.
Он умолк, нащупав рукой что-то липкое и теплое… Кровь! Кобчик был ранен.
— А тут из штаба дивизии срочное задание, — заговорил Семенихин тише. — Понимаешь, некоторые эшелоны остались за мостом…
— За Крутыми Обрывами?
— Вот именно. Один возле станции — с боеприпасами. Его надо уничтожить. Приказано отрядить людей, желательно из местных… Задание опасное: кругом противник, ребятам придется рассчитывать только на собственные силы.
Степан вытер руку о мокрую шерсть скакуна.
— Из местных в полку никого нет, кроме меня.
— Ну, зачем же обязательно ты? — возразил Семенихин как-то нерешительно.,
— Нет, я поеду. Дай мне Терехова и трех разведчиков. Эх, жаль, Чайко покалечило…
И Степан начал готовиться в путь.
Глава четвертая
Через час Степан выехал с Тереховым и тремя разведчиками на юг. Даже местный житель мог заблудиться в ночном осеннем мраке, где ручей казался гладкой, утоптанной дорогой, кусты — гигантскими деревьями и овраги чернели, как заборы. Конские копыта разбрызгивали грязные лужи, скопившиеся в низинах; над головой ветер трепал обрывки дождевых туч.
Степан чувствовал сильную усталость, но мысль о каком-либо отдыхе не приходила ему в голову. Перед глазами возникали то мрачные артиллеристы, лишенные снарядов, то обоз беженцев и заплаканная мать с перепуганными детьми… Как жестока война! Она взрывает мирную жизнь, словно фугас, не разбирая правых и виноватых!
«Где же отец и Настя?» — снова и снова задавал себе вопрос Степан.
А может быть, Ильинишна умышленно не ответила ему, чтобы не причинять лишней боли? Ведь и сам он поступил так же, скрыв правду о Николке…
И Степану вдруг стало ясно, что отец и Настя отрезаны от семьи. Война разметала по земле близких людей, опалила порохом самые нежные чувства! Каких еще новых жертв потребует она?
Терехов молча всматривался в темноту. От него не укрылось, что… Семенихин только для виду возражал против участия Степана в этом рейде, а на самом деле рассчитывал таким образом спасти товарища от расправы.
— Вот видишь, Степан Тимофеевич, еще один трюк военспецов, — пробурчал Терехов.
— С боеприпасами-то?
Терехов вместо ответа оглянулся на разведчиков, что ехали следом, положив заряженные карабины на луки седел, и зашептал:
— Нынче смотрю: гонят на север эшелоны, набитые канцелярскими бумагами, мусорными корзинками, всяким хламом… А снаряды «забыли»! Батарейцам стрельнуть нечем! Стратегия… — голос иваново-вознесенца дрожал от негодования. — Нет, брат, чужие люди у нас за спиной! Ты постой, не перебивай, — отмахнулся он, хотя Степан и не собирался возражать. — На каждом шагу — предательство! Армия истекает кровью и, несмотря на свой героизм, несет поражения. Теперь, если не ошибаюсь, Троцкий замышляет перестрелять явочным порядком лучших командиров и комиссаров, сдать врагу боеприпасы и открыть дорогу на Москву!