Степан провожал безучастным взглядом темные увалы, не замечая усиливающегося дождя и слякоти. Он страдал больше всех.
— Плох твой конь, Степан Тимофеевич, — нарушил молчание Терехов, не спускавший глаз с комиссара. — Шатается, честное слово. А нам, если не ошибаюсь, теперь верст тридцать до линии фронта!
— Дойдет, — Степан нагнулся и погладил Кобчика по мокрой шее.
Кобчик повернул голову к хозяину и шумно вздохнул, будто говоря:
«Что ж? Брось меня, коли не гожусь в товарищи… Отслужил срок — ищи другого!»
На крутом спуске он оступился в канаву и упал. Степан успел выхватить ногу из стремени, спрыгнул на землю, помог коню подняться. Скакун дрожал, боясь переступить ногами. Теперь этот красавец походил на обыкновенную клячу и вызывал чувство жалости.
— Готов! — сказал Терехов, ожидавший этого каждую минуту, и подвинулся в седле. — Забирайся вот сюда, помаленьку доедем.
— Товарищ комиссар, садитесь на моего Громобоя, — предложил молодой разведчик. — Меня ребята меж седел на ремне увезут!
— Не надо! — Степан повел коня в поводу.
Ветер растолкал тучи, даль посветлела. Стали видны встречные деревья, овраги, пенящиеся дождевыми пузырями ручьи. В окрестных селениях наперебой горланили петухи. Приближалось утро.
Заметив справа лесной массив, Степан приказал сделать там привал. Надо было дать отдых людям и животным.
Шорохом могучих ветвей приветствовали вековые дубы усталых путников. Низко кланялись мокрыми вершинами стройные березы; мирно шелестел под кручей ивовый лозняк, вторя серебряному звону родника.
Кони потянулись к воде. Степан выпустил из рук повод и осмотрелся. Местность напоминала ему что-то близкое, родное… Он сделал шаг к деревянному срубу, из которого по замшелому желобку в корыто текла студеная струя, и вдруг узнал его… Мягкий колодец!
Он припал грудью к желобку и долго не отрывался от живительной влаги. Снова и снова наклонялся, освежая покрытое испариной лицо, и силы возвращались к нему. Затем вымыл руки, запачканные мазутом. Рядом блаженно урчал Терехов, ловя смеющимся ртом озорную капель.
— Полный круг дали, — сказал Степан поднимаясь.
— Какой круг? — не понял Терехов.
— Не видишь? В коммуну приехали! Здесь Гагаринская роща, там жердевские поля…
Терехов удивленно свистнул: — А я думал, мы к Дроскову подались! Разведчики, напившись сами и напоив коней, делали им разводку. Один из них прибежал за Кобчиком, который улегся возле корыта. В этот момент все услышали в глубине леса конское ржание.
— В ружье! — скомандовал Степан, отстегивая ремешок кобуры.
Ржание повторилось, и донесся топот копыт. Скоро к колодцу рысцой подлетел каурый жеребец с оборванным недоуздком, обнюхал кавалерийских лошадей и опустил морду к воде.
— Гольчик, Гольчик, — позвал Степан, подходя к жеребцу.
Каурый бросил пить, обнюхал Степана и радостно заржал.
— Неужели коммунарский? — догадался Терехов.
— От агронома Витковского наследство… Добрый конь, верховой!
— Но откуда он сейчас-то?
— Должно быть, с обозом беженцев в той деревне под обстрел попал и оторвался…
Терехов решительно снял седло с Кобчика и положил на спину каурого.
— В конечном счете, везет тебе, Степан Тимофеевич! — сказал он, повеселев. — Свежий конь — большая находка!
Глава пятая
Всю ночь на станции горели составы, брошенные отступающей армией. Пламя пожара высоко вздымалось к небу, и Настя слышала отдаленный грохот рвущихся в огне снарядов.
Она стояла в лесу на пригорке и смотрела большими, печальными глазами вдаль. Ей казалось, что именно там, возле пылающей станции, прошел измученный боями Степан со своим полком. Вот он остановился, освещенный страшным заревом, и с болью глядит на гибнущие военные припасы, без которых невозможно одолеть врага…
Быстрая слеза скользнула по щеке Насти, тревожный холод проник в сердце. Запахнув на груди шубейку, Настя прислонилась к дереву, точно ища в нем поддержки. Сырой ветер, налетая, кружился и жутко завывал в оголенных вершинах осинника, берез и дубов, ронял сушняк на слежавшиеся от непогоды увядшие листья.
Настя не думала о собственной жизни, о предстоящей лесной страде. Мысли ее сейчас были мыслями народа, над которым нависла чудовищная угроза нового порабощения.
Позади зашуршали кусты. Тихонько откашливаясь, на пригорок взобрался Тимофей. Остановился рядом. Вздохнул.
— Плохи дела. Ушло войско. А тех еще нету, барчуков. Они, вишь ты, кругалем через Дросков махнули — на перехват! — И снова вздохнул. — Чья же тут власть?