— Кожухова?
— Того, анархиста… Говорит, с нашим Ефимом в Орловском особом отряде служил. Степку Жердева по приказу Троцкого расстреляли.
— Чего брешешь! — не поверил. Бритяк. — За что расстреляли?
— Предателем оказался.
— Пре-да-те-лем???
Бритяк ничего не понимал. Он не мог вообразить, чтобы Степан Жердев, внук бунтаря Викулы, запоротого драгунами, тот Степан, который перевернул деревню и начал создавать коммуну, что-то там у Советов предал!
А Марфа, заглядывая в щелочку чулана и подслушивая разговор, уже представляла себе, как расскажет новость красноглазой старостихе у колодца, и полетит черная молва из двора во двор…
— Допрыгался комиссар, — шипела невестка Бритяка. — Оставил Настьку соломенной вдовой с чужим приплодом!
Глава восьмая
Гагарин, командовавший теперь офицерским батальоном корниловцев, не мог сам заехать в свою усадьбу. Он отправил туда недавно выпущенного из тюрьмы агронома Витковского, которого вез с собой от самого Курска, а в помощь ему, на случай возможных осложнений с мужиками, послал адъютанта — поручика Кружкова.
Осмотрев восстановленное коммунарами имение и вытолкав из дома на дождь Никиту Сахарова, отважившегося заговорить о прошлогоднем расчете, гагаринские посланцы расположились в большой светлой комнате.
— Признаться, Григорий Варламович, я ожидал увидеть здесь пелелище, — развалившись на диване с папироской во рту, говорил словоохотливый Кружков. — Что за притча? Почему коммунары оставили в целости дом, надворные постройки, даже скирды немолоченого хлеба? Неужели рассчитывают вернуться?
Витковский, уставившись в окно злыми глазами я нервно перебирая пальцами жесткую бороду, отозвался:
— Могу только пожалеть, что в окрестностях моего поместья не нашлось Степана Жердева и Насти Ореховой, которые сохранили бы мне вот так родовое гнездо.
— Ваш уезд не освободили еще добровольцы?
— Нет. Алексеевская дивизия остановлена красными на границе моей земли.
— Пустяки! Через несколько дней советские войска побегут без оглядки. Я встретил офицера из ставки Деникина. Од рассказал замечательную новость. Англичане прислали нам танки-гиганты, с множеством пушек и пулеметов на каждом. Эти неуязвимые крепости ринутся прямо на Москву.
— А верно ли, поручик, будто Деникин разрешил мужикам пользоваться помещичьей землей? — спросил Витковский.
— Приказом Особого совещания подтверждается право собственности на землю за прежними владельцами. Допускается лишь аренда, с уплатой помещику части урожая или деньгами, по соглашению. Тут уж, как говорят, хозяин — барин. Хочу — дам из милости сиволапым, не хочу — убирайся прочь. Мой знакомый, помещик Юрьев, вернувшись к себе в ставропольское имение, отнял у мужиков три тысячи десятин. Те пошли жаловаться губернатору. Ну, конечно, от ворот — поворот.
Витковский крутил усы-колечки. Он давно списался с братом—начальником штаба дроздовской дивизии — чтобы отрядить воинскую, команду и выместить на мужиках все свои обиды. Но пока алексеевцы топтались на месте, приходилось мириться с должностью управляющего чужим хозяйством.
К окнам дома, шлепая по лужам, приблизились два мужика. Один из них, рыжебородый и очень бледный, со связанными сзади руками, беспомощно прислонился плечом, к веранде. Военная гимнастерка на нем была изорвана, в клочья, на теле кровоточили свежие ссадины.
Другой, коренастый, разметав по плечам черную с проседью бороду, деловитой рысцой взбежал по каменным ступенькам и стукнул в дверь.
— Господина офицера надобно! — крикнул он, заметив в окне Витковского.
Кружков неохотно поднялся с дивана. Выходя на крыльцо, пренебрежительно спросил: — Тебе чего? Кто такой будешь?
— Староста Чибисов. Из Жердевки, господин офицер! Дозвольте, ваше благородие, учинить по всей строгости допрос председателю Совета и красному бойцу Федьке Огрехову! Он не иначе как подосланный… Вот и пакеты мною захвачены! — и Волчок протянул поручику несколько старых конвертов, заштемпелеванных сургучными печатями.
Кружков взял конверты, вскрыл их и начал рассматривать бумаги. Это были лубочные карикатуры на царскую семью и министров-капиталистов, присланные в сельсовет для расклейки года полтора тому назад и благодаря огреховской жадности оставшиеся у него дома — на раскур.
С видом негодования и торжества Волчок протянул новую улику — отпускное удостоверение, выданное Огрехову красноармейской частью, где он недавно служил.