Ветер гудел, стряхивая с потемневших деревьев последнюю листву. Дубы сменялись серыми осинами, белоснежными семьями березняка и зарослями ольхи. В отличие от бодрящего гомона весны и летнего песнопения не слышалось жизни пернатых в осеннем лесу. Только спугнутый заяц выскочит на тропу и замрет при виде человека, чтобы в следующую секунду броситься по шуршащему листопаду прочь.
Федор Огрехов оживал в пустынной немоте разнолесья.
Заметив впереди седобородого старика в зипуне, он подошел ближе и узнал отца. Лукьян, держа руку на блестевшем за опояской топоре, смотрел в глаза сына суровым взглядом, не предвещавшим добра.
— Видал, Лукьян Кузьмич, молодца? — сказала Матрена со смешанным чувством торжества и безобидной насмешки. — С чернопогонником в «жмурки» играл, да я помешала…
— Ему под стать с разными бандюгами путаться! Не в диковинку! — Задетый шуточным тоном солдатки, старик угрожающе заступил сыну дорогу. — Что, дьявол, довела тебя корысть до зарубки?
Федор Огрехов опустился на колени.
— Прости, отец, винюсь. Согрешил нечаянно…
— За нечаянно — бьют отчаянно! — Лукьян поднял над головою сына жилистые кулаки.
Но из густого ельника показалась Настя, в пуховом платке и шубейке. Строго приказала:
— Не шуметь! Мы сюда не на гулянку собрались… Лукьян затих. Покорно отошел, будто ожидая еще кого-то со стороны пруда.
Поднимаясь с земли, Федор Огрехов едва слышно прошептал:
— Спасибо, дочка… — И осекся: против него стояли — Тимофей Жердев, Гранкин, кириковский Кондрат.
Страшная Мысль ожгла сердце: не для того ли здесь эти люди, чтобы судить предателя — участника августовского мятежа? Видно, настал срок держать ответ перед земляками, на которых он шел с вилами-тройчатками!
Однако теперь Федору не хотелось умирать. Эти родные и знакомые лица напомнили ему о жизни, о воле.
Матрена кратко доложила о происшествии, и Настя, задумчиво выслушав ее, обратилась к Тимофею:
— Папаша, у тебя есть чистое белье?
— Какие быть? Ильинишна постирала напоследок, — прогудел Тимофей.
— Нагрей, тетка Матрена, воды. — И Настя взяла за руку приемного отца, повела в землянку.
Она ни о чем не спрашивала его, промывая и забинтовывая раны. Помогла переодеться.
Истерзанный физически и духовно, Огрехов свалился на пахучие ветки хвои и мгновенно заснул. Он спал долго, без сновидений. Впервые за время болезни не пылали раны, не изнывало сердце…
Проснулся ночью. Землянку освещал крошечный огонек, плавающий в чайном блюдечке с говяжьим жиром. Лесные жители сидели и лежали на постелях, беседуя между собой. У выходного отверстия покашливал Тимофей, выполнявший обязанности дневального. За дверью шумел ровно и упрямо неукротимый осенний дождь. Сменившийся из наряда Лукьян развешивал на протянутой у стены веревочке мокрый зипун и говорил:
— Скотина, брат, тоже понятие имеет… В запрошлый год ходил у Гагарина в стаде бык Варнак. Дойдет до Мягкого колодца — задрожит, как осиновый лист, и давай ворочать коров назад. «Экая притча, — говорю я барскому пастуху, — порченый, должно, Варнак-то!» — «Нет, — говорит, — не порченый, а ученый… Недавно подрался на водопое с другим быком, и тот его одолел. С той поры сам не подходит к этому месту и коров не пускает».
— Расскажи, Лукьян Кузьмич, про сомов… Помнишь, они коров в речке доили? — сказал из угла Гранкин.
— Сомы-то? — переспросил старик разуваясь. — Эх, милой! У сома больше ума, чем у иного человека! Бывало, дорвутся в припек коровы до воды, залезут в протоку по горло, а сомы — к вымени! Сосут молоко, то есть облегчают начисто…
— Постой, — перебила Настя, зашивая гимнастерку Огрехова. — Бык Варнак у тебя умен и честолюбив, а коровы — дуры. Хорошая корова никого не подпустит, кроме хозяйки.
— А дождешься хозяек-то? — невозмутимо ответствовал старый пастух. — Жара, слепни заели! Соображаешь? Коровы беспременно довольны были в тот час…
Люди засмеялись.
«А как же со мной? Что я тут должен делать?» — спрашивал себя Федор.
Утром Матрена опять принесла воды и, помогая Насте делать Огрехову перевязку, шутила:
— Ничего, до свадьбы раны твои заживут!
Настя качала головой.
— Тебя допрашивали, отец?
— Волчок… от самой Жердевки… бил, — не узнавая своего голоса, слабо, почти беззвучно промолвил Огрехов. — Все про Степана домогался… зачем, дескать, приезжал?
Настя застыла с бинтом в руке, глаза широко открылись.