Стараясь рассеять их враждебную настороженность, Николка поспешил рассказать всю правду. Сообщил о побеге Севастьяна и подаренной шинели.
— И ты, оголец, вздумал верхом через фронт промчаться? — сверкнул белозубой улыбкой Бачурин.
— А то нет? Севастьян махнул на пулеметной двуколке!
— Да ведь он, говоришь, в заставе был? Значит, на передовой линии! Соображаешь? Там фронт, можно сказать, позади. А мы вот не то что верхом, даже ползком не можем лазейку отыскать.
Николка бросил лошадь, и они пошли вместе на север, в сторону Жердевки. Местность была знакомая: мальчуган не раз видел эти рощицы, овражки и перелески с большака.
Касьянов сердито молчал, вздыхая и поглядывая налево, где полыхали молнии орудийных выстрелов и с запозданием доносился тяжелый гул. Там, в селе Дроскове, осталась его семья… Должно быть, жена не спит, запрятала детей в погреб — от пуль и снарядов. Эх, окаянная сила пришла в родные края! Не дала мужику спокойно пахать землю! Как он радовался год тому назад полученному наделу, с какой благодарностью принял, этот драгоценный подарок революции!
— Нас погнали было на шахты, — тихонько рассказывал Бачурин, шагая рядом с Николкой, — да по пути больше половины разбежалось. До смерти хочется вернуться к нашим! Только не каждому, пожалуй, выпадет-удача. Мы вот с Касьяновым нынче на зорьке чуть не получили свои золотники…
— Нарвались?
— Прямо на контрразведку! Недалеко отсюда это случилось, возле мельницы. Скрутили нас, голубчиков, а разговор у них короткий: вывели еще одного истерзанного пленника, дали на три души двух конвоиров и — к обрыву…
Бачурин поеживался от внутреннего холода, снова переживая страшные минуты, когда шел с товарищами в предутреннюю темь и где-то под кручей копошилась и ворчала, точно живая, невидимая река.
— Третий-то с нами оказался железнодорожник, по фамилии Красов. Белые назначили его машинистом на бронепоезд, а он взорвал паровозный котел и при аресте убил офицера…
— Должно, из Пушкарской слободы, — заволновался Николка.
— А ты откуда прознал?
— В прошлом году Красов строил укрепления от кулаков перед гарнизонным складом…
— Ну, правильно! Этот склад, понимаешь, наши перед отступлением не успели вывезти, а железнодорожники и напрятали себе оружия в укромное местечко. Красов дорогой признался: «Мне никак, говорит, умирать невозможно!» — «Да кому ж, отвечаю, охота умирать?» — «Не в том, говорит, причина. Общее дело из-за моей смерти пойдет в перекос… Было нас пятеро, которые место захоронения оружия знали, но вчера белые четверых прикончили. Один я теперь остался…»
— Беда-то! И как же потом обошлось? — торопил Николка.
— Обошлось, брат, очень удивительно… На войне всякое случается, но такого чуда я не ожидал. Думал: крышка, поплачет мать по сыновней головушке… Подводят нас конвоиры к овражку, щелкают затворами. Старший торопится — взглядывает на посветлевший восток. А напарник — молодой ефрейтор, озорник — вдруг приметил в сторонке неразорвавшийся шестидюймовый снаряд и к нему. «Погоди, Митрич, — кричит издали, — нельзя ли на этом поросеночке в рай улететь?» — «Не трожь! — командует старшой. — А то взаправду еще улетишь… Иди кончать большевистских апостолов!» — Но тут ефрейтор, надо полагать, стукнул нечаянно прикладом куда следует — блеснул огонь и грохнула земля… Мы попадали, в том числе и старшой. И сразу Красов навалился на него… Я тоже, конечно, помог, и Касьянов — прижали контрразведчика! Он вертелся, да скоро утих—Красов перекусил стервецу горло.
Бачурин умолк, будто сам не верил в чудесное спасение. Поправил на плече трофейную винтовку, строже и внимательнее стал смотреть вперед.
— Куда ж девался Красов? — спросил Николка.
— Ушел в Пушкарскую. Адрес нам дал: если, говорит, не удастся через фронт перескочить — работенка и здесь найдется!
Они шагали параллельно дороге, не удаляясь и не приближаясь к ней.
— Разыскать бы полк братки Степана, — мечтал вслух Николка. — Нам с Касьяновым пулемет дадут, а ты — в конную разведку…
— Врут, не достать им Москвы! — убежденно прошептал Бачурин.
Долго шли молча, занятые каждый своими мыслями. Николка тронул за рукав бачуринской шинели:
— Ты — рабочий?
— Я, брат, краснодеревец. Понимаешь? Что угодно сделаю из простой доски, — не без гордости объяснил москвич. — Но сейчас я должен драться с Деникиным! Мы его отполируем, будь уверен!
Подошли к одинокой избушке, черневшей на отшибе возле деревни Каменки. Остановились у колодца. И только теперь почувствовали, до чего всех мучила жажда.