Конец речи Лаурица вызвал бурное ликование собравшихся. Кто-то предложил тост за сигнальщика, нанесшего столь ощутительный вред советским войскам.
— Выпьем за здоровье безыменного сигнальщика, — поддержал Гагарин.
Лауриц потер пальцем мясистый нос, хитровато усмехнулся.
— Почему же безыменного? Вы отлично знаете его, Серафим Платонович. Ваш посланец.
— Неужели Ефим Бритяк?
Лауриц утвердительно сомкнул тяжелые челюсти.
Выпитое вино и сознание своей безопасности располагали к разговору. Вспомнили августовский мятеж, организованный на Орловщине совместно с «левыми» эсерами; вспомнили неудавшуюся попытку связаться с немецкими оккупантами на Украине, разгром восставших волостей, аресты…
Опорожняя бутылки, корниловцы становились шумней. Забушевало откровенное бахвальство. Каждый хотел выглядеть героем. Одни кичились своим участием в «ледяном походе», другие — расправой с пленными коммунистами, третьи обещали еще показать себя.
Между тем генерал, командовавший дивизией, прислал за Лаурицем машину. Корниловцы вылезли из-за стола и, покачиваясь, разошлись в подразделения.
Вскоре Лауриц уже раскладывал на генеральском столе копию плана наступления 55-й дивизии, имевшей задачу атаковать правый фланг корниловцев.
— О! Смелый маневр! — генерал сдерживал смех, вытирая платком толстую шею, набухавшую упругими складками выше затылка. — Здесь указаны маршруты следования и даже место нанесения удара моей дивизии! Кто составлял план?
— Я, ваше превосходительство, совместно с комдивом Станкевичем, — вытянулся Лауриц.
— Он тоже офицер?
— Так точно.
— Надо захватить его живым! Он может пригодиться!
— Боюсь, со Станкевичем ничего не выйдет, ваше превосходительство. Он безвозвратно поражен большевистской проказой. Я был с ним осторожен.
— О да! Вы обязаны были держаться с ним осторожно! — протрубил генерал. — Но здесь не Совдепия! Мы сразу вылечим его проказу!
Это был тот самый генерал, который помешал развитию скандала между Гагариным и прапорщиком Тальниковым на станции Тихорецкой. Крутую грудь его, затянутую в добротный зеленоватого сукна китель, украшал металлический венок на георгиевской ленте — за «ледяной поход».
Генерал слыл храбрецом. Его имя занимало место рядом с именами тех, кто мечтал огнем и кровью возродить старую Россию. Белогвардейская и иностранная пресса баловала его неумолкаемой похвалой. Многие корреспонденты пророчили, что именно он со своими войсками первым ворвется в Москву.
Однако чем больше сокращалось расстояние до Москвы, тем яростнее дралась Красная Армия. Словно боевая пружина, сжимаясь под давлением, она с каждым днем умножала силу удара. И в сердце генерала часто закрадывались странные чувства, отнюдь не похожие на те, которые приписывала ему льстивая пресса. Он стал подозрителен и недоверчив, боясь разом потерять все приобретенное в трудных походах.
Генерал не хотел признаться, что чувство это, так не соответствующее репутации храбреца, зашевелилось в нем с момента прибытия на фронт Ударной группы. Он заметил, что и другие генералы, в том числе верховный главнокомандующий Деникин, скрывают свое истинное настроение.
«Не случайно и Лауриц поспешил переметнуться сюда», — думал генерал, поглядывая на полковника.
О Лаурице он знал давно, имея отношение к агентурной службе, и потому беседа принимала доверительный характер.
— Вы утверждаете, полковник, что, если разгромить пятьдесят пятую, красные не смогут защищать Орел? — спросил генерал, развалясь в кресле.
Лауриц скосил глаза на оперативную карту, лежавшую на другом столе, окинул взглядом синие и красные линии и стрелки, обозначавшие положение фронта.
— В состав пятьдесят пятой дивизии вошли все части Орловского укрепрайона, ваше превосходительство. Других резервов нет. На подступах к городу лежат цепи обескровленных полков без патронов.
— А Ударная группа?
— Это детище только рождается. И наши люди на той стороне не преминут ослабить ее удар.