Ефим молча положил Настю на лавку. Он еще ничего не успел сообразить. Знал только, что с первоначальным планом покончено. Ни до имения, ни до партизан ему дела нет.
— Дай-ка, дядя, теплой воды…
— Зачем?
— Рану промыть.
Достав запасной бинт, Ефим оторвал от него кусок, смочил в воде и обтер лицо Насти. Рана оказалась неглубокой — скользящий удар шашкой над левым виском. Но обморок продолжался. Ефим сделал перевязку, затем полез на полку, где у одноглазого старика неизменно хранилась виндерочная, и влил Насте в приоткрытый рот ложку самогона.
Настя содрогнулась… Ресницы ее затрепетали, и бледность на лице отлила, уступив место живым краскам. Болезненный вздох, похожий на стон, вырвался из ее груди.
— Жива! — безучастно махнул рукой одноглазый. — Баба — она, слышь, вроде кошки… Сразу-то не пришибешь!
— Слушай, дядя, санки бы мне, — перебил Ефим, замечая в шумном потоке за окном нарастающую нервозность. — Ковровые у бати не уцелели?
Старик, собиравший на стол перекусить, вдруг оглянулся и с минуту буравил племянника единственным глазом. Лишь сейчас он догадался, что Ефим не знает о последнем жердевском событии, которое потонуло в этой фронтовой сумятице.
— Про батины санки вспомнил? Эх ты… ни бати, ни санок, ни дома твоего нету!
— Как? — не понял Ефим.
— А так. Марфа сработала дельце… Когда началось отступление, Афанасий Емельяныч договорился с Волчком вместе бежать. Они за последнее время деньжонок порядочно из мужиков вытрясли, управились, опять с хорошим достатком были. Тут Марфа, знать, и польстилась… Забрала деньги, разные там шмутки-обутки, а под солому — красного петуха…
— Погорели?
— Начисто! Кобелю негде укрыться. А Марфы и след простыл.
Ефим стоял потемневший, с дрожащим подбородком. Жизнь отца, погрязшая в подлостях, и этот жуткий конец казались ему неотвратимым предзнаменованием. Огонь и смерть гнались по пятам.
«А если сейчас налетит Степан? — ожгла внезапная мысль. — Нет, не дамся! И Насти ему не видать…»
Схватив дубленый тулуп, висевший на гвозде, Ефим завернул в него Настю. Поднял на руки, толкнул ногой дверь.
— Постой! — закричал Вася Пятиалтынный, наливавший из старинного штофа в стакан мутноватую влагу. — Погрейся на дорожку! Небось, придется далеко бежать.
— Не хочу!
Ефим устроился на дрожках, придерживая Настю, тронул вожжами рысака. В последний раз увидел он на пороге сеней одноглазого дядю, без шапки, сокрушенно качавшего седой головой. Увидел всеми покинутую избу Федора Огрехова с выбитыми окнами и бедное, сиротливо покривившееся от времени Степаново жилье. Взгляд его упал на какой-то незнакомый пустырь, занесенный пушистой белизной снега. Лишь по уцелевшим ракитам и обгорелым яблоням в саду Ефим узнал свою злосчастную усадьбу.
— Эй, гляди! — раздался строгий окрик.
Перегоняя обозы, войска и ошалелых беженцев, на Ефима чуть не налетела пара великолепных лошадей, впряженных в легкие санки. Правил лошадьми мужчина в офицерской фуражке и черненом полушубке с каракулевым воротником. Это был князь Емельницкий, лишившийся под Орлом бронепоезда. Рядом в санках сидела закутанная в меха Диана Дюбуа.
— Вот они драпают! — услышал Ефим простуженный голос из рядов шагавших пехотинцев. — Не нравится, как «товарищи» наливают сала за воротник!
— Салонная публика! — отозвался другой голос. — Даже на войне — подай ему удобства и походную жену!
— Во имя чего мы сражались? — спросил третий. — Подумайте, господа, в чем наши идеалы? Чтобы в Ростове и Новороссийске вольготно жилось спекулянтам? Благодарю покорно!
— Да-а, — протянул средних лет штабс-капитан, не то соглашаясь, не то осуждая изверившихся сослуживцев. — Кутеповский корпус — гордость Деникина — прошел от Кубани до Оки, чтобы найти себе могилу.
Глава пятьдесят вторая
Генеральное сражение под Орлом, Кромами и Дмитровском, длившееся восемнадцать дней, окончилось победой Красной Армии. Войска Южного фронта обескровили лучшие полки Деникина и погнали их с российских равнин.
Новой директивой командования ставилась задача 3-й армии — разгромить елецкую группировку противника и выйти к станции Касторной для совместных действий с конницей Буденного. А соседней 4-й армии предстояло, энергично наступая на всех участках, нанести удар из района Севска в левый фланг и тыл добровольцам, которые накапливали силы у Дмитриева и Фатежа.
На рассвете 3 ноября красноармейские цепи, возглавляемые Серго Орджоникидзе, без выстрела подошли к селениям Чернь и Чернородье. В коротком штыковом бою были истреблены сводные офицерские батальоны, и в образовавшийся прорыв на полевом галопе проскочила конная лавина, артиллерийские и пулеметные запряжки. Бригада червонных казаков и латышские кавалеристы понеслись в глубь белогвардейского стана.