Вопреки ожиданиям Кастеллаци, телефонный номер оказался действующим, более того, он по-прежнему принадлежал Артемио Фоски. Но наиболее удивительным было то, что Фоски согласился встретиться без долгих уговоров, даже не спросив о причинах сподвигших Сальваторе искать встречи. Место, назначенное Артемио, тоже было удивительным: Галерея Боргезе, у работы Тициана известной, как «Любовь небесная и Любовь земная».
Теперь Кастеллаци стоял напротив большой (шириной почти три метра) картины. Венецианец был очень хорош здесь. Это не был самый выписанный портрет Тициана. Не был он и наиболее экспрессивной женской обнаженной натурой из написаных Мастером. Зато картина имела целый сюжет, содержавший в себе сразу несколько загадок. Образы одетой и обнаженной женщин были для Кастеллаци достаточно ясны, но вот фон вызывал у него вопросы. Сальваторе приблизился к картине, чтобы как следует рассмотреть замок за спиной Любви земной. Кролики на холме за ее спиной были понятны – образ многодетного материнства, но замок, к которому скачет во весь опор всадник…
– Синьор, пожалуйста, отойдите немного подальше.
Кастеллаци отвлекся от загадки замка и увидел девушку-экскурсовода и группку туристов за ее спиной. Лицу этой девушки вовсе не шли очки и сосредоточенное выражение лица – она была чем-то похожа на Сивиллу с картины Доменикино, которая выставлялась в соседнем зале. Сальваторе отошел чуть назад, пропуская к картине немецких туристов.
Экскурсовод начала рассказывать им о Тициане, Венецианской школе и, даже, немного о картине. Она говорила по-немецки с сильным итальянским акцентом, который звучал настолько мило, что вызвал у Кастеллаци улыбку. Девушка повторяла заученные фразы, не думая, даже не глядя на картину, она обращала внимание гостей на то, на что велено было обращать внимание: на фигуры женщин, на то, что в образе Любви земной узнается муза Тициана Виоланта. Сальваторе очень захотелось узнать, а что сама девушка думает об этой картине, но он не стал мешать ей работать. «Забавная наша черта. Мы окружены таким количеством художественного великолепия оставшегося от иных эпох, что тонем в нем и вовсе перестаем обращать внимание на то, что в иностранцах вызывает трепет чувств и восхищение. Прямо как жители приморских городов, которые совсем не видят красоту соседствующей с ними стихии…»
Группа ушла дальше, а Сальваторе обратил свое внимание на небольшой город за спиной Любви небесной и на борзых, загоняющих зайца.
– Не люблю Тициана!
Грузный лысеющий мужчина подошел незаметно для Кастеллаци и отвлек того своим замечанием. Сальваторе обернулся на мужчину и с большим трудом узнал в нем Фоски. Время, конечно, никого не щадит, но Артемио Фоски ухитрился чем-то его изрядно разозлить.
– Тогда зачем назначил мне встречу здесь, а не у «Больного Вакха», например?
– Потому, что Караваджо мне нравится. А к Тициану я отношусь примерно так же, как к тебе: претенциозный мастеровой, скрывающий за расточительностью деталей простое отсутствие содержания.
Кастеллаци захотелось ударить ублюдка по лицу – назвать Тициана примитивным мог только законченный позер, которым как раз и был Фоски. Однако Сальваторе сдержался, вовремя поняв, что Артемио просто пытается его задеть. Вместо атаки он принял защитное положение – Фоски был ему нужен.
– Ну, тогда возьми жалобную книгу и попроси их убрать Тициана – я уверен, что просьбу уважаемого критика в галерее удовлетворят. Попроси их повесить… ну, не знаю даже… Поллока или Кандинского – там-то нет расточительности деталей.
Фоски улыбнулся одними губами, а потом сказал:
– Проблема в том, что если попрошу я, они действительно уберут Тициана – с директором не спорят. А на Поллока с Кандинским у галереи денег нет. К тому же…
Фоски кивнул в сторону немцев, которые сгрудились вокруг «Мадонны с младенцем» Беллини.
– …идиотам нравится… Зачем ты хотел встретиться?
– Мне нужна твоя помощь.
– Тебе? Моя? До какой же степени отчаяния ты должен был дойти, чтобы искать у меня помощи? И что же тебе нужно, Сальваторе?