– Да, уже семнадцать лет.
– А что она подарила тебе на последнюю годовщину?
– Сборник репродукций Модильяни.
– Любишь Модильяни?
– Терпеть не могу, а она просто без ума… Раздражает до ужаса!
– Где этот сборник сейчас?
– У меня дома в кабинете.
– Ты ведь держишь его только, чтобы твоей жене было приятно?
– Да, наверное.
– Ты любишь ее, Артемио?
– Она мать моих детей…
– Ты счастлив с ней? Постарайся ответить честно, без лживой ностальгии, без стенаний по несбывшемуся. Ответь сам себе – счастлив ли ты в браке? Можешь даже не говорить ответ вслух…
Я так и не женился, Артемио. Мне не дарят бесполезные глупости на годовщину, у меня нет детей. Я до сих пор живу в квартире, которую считал нашим с Катериной домом, но которая так и не стала домом мне одному. Единственная женщина, с которой я был счастлив, ушла не простившись, не оставив адреса или телефона. Я уже много лет не работаю в кино. Все, чего ты мне желал, сбылось, Артемио. Поэтому я прошу, просто по-человечески прошу: скажи, как назывался родной город Катерины? Дай мне шанс обрести хотя бы успокоение, раз уж я упустил счастье.
Сальваторе замолчал. Он сделал все, что мог. Умолять он Фоски не собирался, поэтому, если призыв к человечности Артемио не возымеет эффекта, Катерина так и останется для Кастеллаци в далеком прошлом. Через пару минут тишины Фоски заговорил:
– Катерина выросла не в городе, а в поместье.
– Не знал, что она была из знатной семьи…
– Не знал…
Фоски улыбнулся, но на этот раз улыбка была грустной, а не злой.
– Сальваторе, пообещай мне, что, когда я назову тебе поместье, ты встанешь, выйдешь из моего кабинета и никогда больше не появишься в моей жизни.
– Обещаю.
– Поместье называется Ривольтелла, это недалеко от Верчелли.
– Спасибо, Артемио.
– Теперь уходи.
Сальваторе встал и направился к двери. Уже на пороге Фоски окликнул его:
– Знаешь, за что я ненавижу тебя больше всего, Сальваторе?
– За то, что она выбрала меня?
– Нет, за то, что ты не сделал ее счастливой.
Кастеллаци, ничего не ответив, вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. За это он и сам себя ненавидел.
Глава 13
Пламенный борец
Чиро Бертини в очередной раз за вечер задал себе вопрос: «Что я здесь делаю?» И в очередной раз ответил: «Ты делаешь Сандре приятно». Отношения двух молодых людей развивались стремительно. Чиро даже сам был этому удивлен. Всего полторы недели назад Бертини страшно досадовал на себя за то, что выбрал совершенно неудачный фильм для первого свидания, а два дня назад он отказался участвовать в покушении на чернорубашечника ради того, чтобы проблемы с законом не помешали им с Сандрой встречаться.
Этим вечером девушка затащила его на собрание Всеобщей итальянской конфедерации труда. Этот профсоюз склонялся влево и был открыто связан с Компартией. Несмотря на то, что, в общем и целом, Сандра была достаточно далека от политики, о профсоюзе она трещала почти без умолку последние несколько дней. Правда, Бертини имел серьезные основания полагать, что интерес Сандры был вызван не социальной ответственностью рабочей итальянки, не актуальностью борьбы за права рабочих и даже не симпатиями к коммунистическому движению, а вполне конкретным человеком. Этого человека звали Фабриццио Пикколо и он был одним из лидеров Конфедерации труда в Риме. Страстный оратор, харизматичный предводитель, Фабриццио был одним из тех людей, глядя на которых Комиссар обыкновенно презрительно посмеивался. Чиро тоже относился к профсоюзам со скепсисом, о чем не преминул рассказать Сандре – она почему-то изрядно обиделась.
По мнению Бертини профсоюзы уже давно утратили в значительной степени свой первоначальный смысл механизмов защиты прав рабочих. Сейчас большую часть постов в той же Конфедерации труда занимали люди, которые либо вообще никогда не были рабочими, либо были ими давно и недолго. Сама Конфедерация занималась в основном агитацией за Компартию в рабочей среде, в свободное время устраивая хаотичные и недостаточно согласованные стачки и забастовки. Помощью многодетным семьям, улучшением жилищных условий рабочих, организацией мест отдыха в рабочих кварталах профсоюз практически не занимался.
Однако если к профсоюзам в целом Чиро испытывал обыкновенное пренебрежение, то Фабриццио Пикколо вызывал у него вполне конкретную неприязнь. Молодой человек помнил слова синьора Кастеллаци о том, что не следует ревновать к знаменитостям, но не был уверен, что это распространяется на профсоюзных лидеров. А Сандра могла говорить о нем часами, еще больше распаляя Бертини.