Этот многолюдный хаос имел в своем центре полнеющего мужчину с изможденными лицом, который непрестанно метался между членами съемочной группы, отдавая им распоряжения. Стоило этому человеку отойти от осветителей, как к нему тут же подбегал гример, держа под руку измученного костюмера. Отделавшись от них, человек попадал в крепкие тиски очкастого продюсера, который предъявлял ему какие-то бумаги. Уклоняясь от бумаг, человек спешил к очень красивой молодой женщине, стоявшей чуть в стороне. Она спрашивала у него что-то, указывая на лист бумаги, который держала в руках. Человек был вымотан тем бесконечным многоголосым вопросительным гвалтом, которым был окружен. Но вместе с усталостью на его лице нашлось место еще одному чувству, которое, казалось, замечал лишь Кастеллаци – человеку было смешно. Его просто распирало от веселья, когда его спрашивали о чем-то, что он уже четыре раза объяснял. Федерико Феллини нравилось править этим миром. Он заметил вышедшего из авто Кастеллаци:
– А, синьор Кастеллаци! Чао! Простите, что испортил вам вечер.
– Не стоит… У вас тут кипит работа, я смотрю.
– Скорее доработки. Уже все отсняли, когда вдруг выяснилось, что свет в кульминационной сцене начисто запорот, да и в остальном… Приходится переделывать…
– Синьор режиссер! Синьор режиссер!
К ним подбежал невысокий крепыш:
– Синьор режиссер, одна из машин не заводится…
– Карло, ну так заведи! Ты же наш механик.
– Да не получается никак, синьор режиссер! Там проблема…
– Не смей, Карло! Не желаю слышать о проблемах – желаю слышать об их решении!..
Механик отошел с задумчивым лицом.
– Как ваша супруга, Федерико?
– Джульетте хорошо. По крайней мере, я стараюсь, чтобы ей было хорошо.
– Это что, из Шекспира?
– Простите, синьор Кастеллаци?
– Не обращайте внимания, друг мой… Передавайте супруге привет от меня и искреннее восхищение – Кабирия растрогала меня до слез!
– Знали бы вы, сколько слез пролила ради Кабирии она…
– Представляю!
– Синьор режиссер! Взгляните, правильно рассыпала?
Федерико бросил взгляд на освещенную площадку, на которой женщина с серьезным лицом закончила рассыпать песок. Он даже приподнялся на носки, чтобы лучше было видно.
– Да, Мария, очень хорошо!..
– А что вы снимаете? Еще один фильм, в котором все увидят только безнадежность?
Феллини не заметил шутки в словах Кастеллаци, по крайней мере, не улыбнулся.
– Маленькую оду творческому кризису.
– Творческий кризис у вас? Быть такого не может! Вы всегда просто фонтанировали идеями.
– Я, как и все, синьор Кастеллаци – вчера был уверен во всем, а сегодня стесняюсь утреннего бутерброда и боюсь своих тапочек. О том и фильм, черт бы его…
– Федерико! Ну, когда мы уже начнем снимать?
– А ты видишь здесь Марчелло, Анджело?! Без главного героя мы ничего не сможем начать!
– О чем вы хотели посоветоваться, Федерико?
– Помните свою идею насчет Казановы?..
– Федерико, Марчелло не отвечает на телефон!
– Да, Боже ты мой… конечно не отвечает, Бруно! Как Марчелло может ответить на телефон, если едет сюда?!
Идея Кастеллаци насчет Казановы, действительно была лишь идеей. Она родилась на какой-то посиделке в конце 40-х, и, судя по всему, тогда же Сальваторе поделился ею с Феллини, после чего успешно о ней забыл. Ни сценарных наработок, ни, тем более, сценографической концепции Кастеллаци тогда не создал. Теперь ему потребовались серьезные усилия, чтобы вспомнить о деталях, которые тогда пришли в его не совсем трезвую голову.
– Вы очень уж громко это назвали, Федерико: «идея!», скорее просто несколько образов, которые могли бы сработать.
– Не прибедняйтесь, синьор Кастеллаци…
– Синьор режиссер! Платье Клаудии порвано!
– Дьявол! Вы хотя бы на две минуты можете оставить меня в покое?.. Которое? Темное, насколько я вижу, в полном порядке!
– Белое, синьор режиссер!
– У тебя ведь есть с собой белые нитки, Пьеро?! Так используй их…
Федерико подхватил Кастеллаци под локоть и повел прочь от съемочной площадки. Когда они отошли достаточно далеко, Феллини вернулся к разговору:
– Простите, что украл вас оттуда, но иначе мы просто не сможем поговорить.
– Понимаю. Это скорее я краду вас у них, друг мой.