– Так вот: я еще тогда загорелся идеей снять фильм про Казанову, но взять за основу не его, с позволения сказать, автобиографию, а ваши идеи.
– Но моих идей не хватит на целый фильм. Я же просто предложил несколько концепций.
– Разумеется. У меня есть и свои мысли, просто мне важно знать, что вы не против.
Сальваторе не сдержал улыбку. Они как будто вернулись на полтора десятилетия назад, когда Кастеллаци делал вид, что он великий знаток кино, а Федерико делал вид, что принимает его советы.
– Конечно я не против, Федерико. Используйте все, что пожелаете!
– Разумеется, место в титрах за вами.
– Не нужно – я уже давно отошел от дел, не стоит ворошить прошлое.
– И не скучно на пенсии? А то я хотел предложить вам поработать над сценарием.
Это был неожиданный поворот. Сальваторе застыл в нерешительности. С одной стороны, его вполне удовлетворяла роль литературного негра в махинации Диамантино, но с другой, это была возможность напомнить о своем существовании и приобщиться к кино еще раз.
– Безумно скучно, Федерико. Однако дайте мне немного времени подумать над этим предложением.
– Хорошо. Когда мне вам позвонить?
– Завтра я уезжаю из города… Позвоните мне через неделю.
Феллини кивнул. Понимая, что возможность задать этот вопрос в ближайшее время не представится, Сальваторе решил удовлетворить свое любопытство сейчас:
– А что именно вы хотите положить в основу фильма?
– Образы кукол. Фильм будет построен, как биография Казановы, который будет искать женский идеал. Уже находясь на смертном одре, он его найдет. Это будет механическая заводная кукла, с которой он будет танцевать. Куклы будут сопровождать все его развратные приключения, как образ этого поиска и как лицо Эпохи Просвещения, когда люди все пытались объяснить через механику.
Это было занимательно. Фильм выстраивался в разуме Сальваторе. Эта история должна была стать масштабной и в то же время очень личной.
– И где же здесь мои идеи?
– Это ведь вы предложили куклу, как образ женщины в уме Казановы, синьор Кастеллаци.
– Это совершенная мелочь… Как я уже сказал, мой юный друг, используйте все, что пожелаете.
Кастеллаци увидел, как со стороны съемочной площадки к ним приближается костюмер.
– Синьор режиссер, я починил платье!
– Отлично, Пьеро, я и не сомневался! Марчелло приехал?
– Пока нет, синьор режиссер.
– Дьявол! Тянуть больше нельзя – начинаем снимать сцены с Клаудией.
Феллини вместе с костюмером направился к площадке, оставив Кастеллаци позади. Через несколько десятков шагов Федерико обернулся и крикнул:
– Синьор Кастеллаци, присоединяйтесь! Будет весело.
«Почему бы и нет?» – Сальваторе не был на съемочной площадке уже несколько лет и успел позабыть этот терпкий запах людского возбуждения и пота. Федерико ускорил шаг и ушел вперед, начав раздавать распоряжения на ходу. Скоро все было готово: юная красавица по имени Клаудия должна была сказать: «Ты не умеешь любить». Она села на ступеньку перед закрытой дверью старого дома и посмотрела чуть направо от камеры, которая держала ее красивое лицо крупным планом. Сальваторе встал за плечом Феллини, желая видеть то же, что и он. Федерико скомандовал: «Мотор!»
– Ты не умеешь любить…
– Стоп! Клаудия – плохо. Вспомни, что я говорил тебе, когда мы снимали сцену со стаканом воды – ты говоришь эти слова тому же человеку, которому подавала стакан. Тогда ты давала ему облегчение своей невинностью и легкостью. Теперь ты должна сделать то же самое, но своей честностью. Ясно?
– Да, я поняла.
– Мотор!
– Ты не умеешь любить…
– Стоп!..
Феллини устало потер глаза – дубль ему не понравился. Он негромко заговорил, ни к кому конкретно не обращаясь:
– У нее не получается без партнера. Она говорит со стеной – конечно, стена не умеет любить… Марчелло еще не приехал?
– Нет, Федерико.
– Проклятье, где его черти носят?! Давайте попробуем еще раз. Клаудия, закрой на секунду глаза и представь, что Марчелло здесь и стоит прямо напротив тебя. Представила?
– Да, синьор режиссер.
– А теперь открой глаза, но сделай это так, чтобы Марчелло все еще остался перед твоим взором. Готова?
– Кажется, да.
– Умница! Мотор!
– Ты не умеешь любить…
– Стоп! Перерыв пять минут!
Федерико вновь не понравился дубль, он вновь начал говорить сам с собой, затем вновь спросил о том, приехал ли Марчелло, вновь услышал отрицательный ответ и грязно выругался. Над площадкой повисла тишина – почти никто не воспользовался объявленным перерывом, лишь несколько человек закурили. Неожиданно Федерико повернулся к людям, стоявшим за его спиной, и внимательно посмотрел в лицо каждого. Посмотрел он и на Сальваторе, а после этого произнес: