Он пришел в себя в каком-то очень странном городе, в котором все время шел дождь. Купив себе ужин, Кастеллаци поднялся в свою квартиру. Здесь царил бардак. Черно-белые фотографии, пианино с откинутой крышкой и оружие мешались с пустыми бутылками из-под выпивки и разбросанной одеждой. Сальваторе признавал, что это его жилище, но не помнил, как и когда он создал этот хаос. Мысли Кастеллаци вообще были очень размыты. Раздался звонок в дверь. Катерина была в блестящей форме. Дорогое пальто, причудливая прическа, яркий макияж – она была в настолько прекрасной форме, что перестала быть собой. А еще она отчего-то держалась совсем отчужденно. Катерина говорила о чем-то, Сальваторе что-то отвечал. Она собралась уходить, но он перекрыл ей выход. Кастеллаци не хотел больше упускать ее, хотел узнать ее снова. Он произнес:
– Поцелуй меня.
Она дала ему пощечину, от которой он даже не дернулся.
– Поцелуй меня.
Она попыталась вырваться, но он не пустил ее.
– Поцелуй меня.
Катерина сдалась и поцеловала его. Сальваторе тут же открыл ей выход, но она не воспользовалась этим – она осталась с ним.
Теперь они были в каком-то ресторанчике, в котором столики были исполнены, как салоны роскошных американских авто. Катерина теперь была еще меньше похожа на себя, но Сальваторе все еще мог ее узнать. Они были в каких-то очень странных отношениях, как будто виделись впервые, но при этом все друг о друге знали. Она рассказала о своей неудавшейся карьере в кино, он удивился высокой цене на коктейль. Парень, косящий под американского рок-музыканта, объявил танцевальный конкурс.
– Пошли, потанцуем!
– Думаешь, стоит?
– Слушай, тебе ведь сказали развлекать меня и выполнять мои пожелания, сейчас я желаю выиграть этот конкурс!
Сальваторе танцевал лучше нее. Причем изрядно. Впрочем, всех остальных они оба превосходили многократно, поэтому приз достался им легко.
Кастеллаци увидел свое отражение в зеркале. Теперь у него болело все тело, он опирался на трость при ходьбе, хотя еще не был стариком. Но большей проблемой было то, что Сальваторе не мог остановиться, повторяя одну и ту же фразу. Это не был акт самовнушения – он просто напросто не мог перестать говорить эти слова.
– Я сниму новый фильм… Я сниму новый фильм… Я сним…
Сальваторе зажал себе рот рукой, но это не помогло – он продолжал бубнить эту фразу.
– Новый фильм… Это будет новый фильм… Новый… фильм… Я сниму новый фильм… Новый фильм…
Неожиданно Сальваторе почувствовал, что больше не вынужден говорить эти слова, однако он продолжал говорить их, глядя на себя в зеркало. Теперь он был убежден:
– Я сниму новый фильм. Это будет новый фильм! Новый фильм! Я сниму его!..
Кастеллаци прервал себя и вспомнил о чем-то очень важном. В зеркале слева от своего лица он увидел отражение Форнарины.
– Черт! Все не то! Мусор! Мусор! Мусор!..
Сальваторе пришел домой после тяжелого съемочного дня. Правда, пришел он не прямо со съемок, а из «Волчицы», где великолепно провел время в компании девушки, выдуманное имя которой уже вылетело у него из головы. Катерина, как и всегда, была дома.
– Как тебе паста, дорогой?
– Нормально. Слегка передержана, как всегда.
– Прости, я стараюсь отливать ее пораньше, но все время не выходит.
– Это же не так сложно…
– Да, я понимаю, прости… Как прошел твой день?
– Нормально.
Катерина сварила кофе для Сальваторе, принесла ему ежедневную газету и ушла мыть посуду и готовить еду на завтрашний день. Кастеллаци привычно чертыхнулся с отвратительного кофе – Катерина так и не научилась варить его хотя бы сносно – и углубился в газету. Через пять минут он отложил газету и устало потер глаза – с самого возвращения домой Сальваторе мучился каким-то странным чувством. Как будто какое-то воспоминание пыталось всплыть в его разуме, но никак не могло пробиться на поверхность. Он неслышно прошел на кухню и встал в дверном проеме.
Катерина тщательно мыла кастрюлю. Ее плечи были поникшими, одежда старой и изношенной, сама она была совсем неопрятной. Все мысли ее были сконцентрированы на чистоте кастрюли. Сальваторе подошел и положил руку ей на плечо.