У него, наверное, приятная служба, — решил Андрей, вспомнив жизнь этого парня на полигоне в мед-палатках, в которых каждый вечер менялись такие вот очень откровенные, как эта черноволосая, фельдшера.
Также парень приторговывал сигаретами. Закупаться едой теперь, после полигона, было уже не выгодно.
Андрей забрался в самый конец буханки, он сидел перед закрытыми дверьми и смотрел в окно. Его соседи, главным образом те, что с пакетами, были радостные, они знали, что их положат в госпиталь. Из их слов Андрей понял, что они там уже лежали и им понравилось. Он подумал о том, что армия — это на деле такая система, в которой всё пропитано хотя и порядочным, но всё ж таки гнильём; но что кому-то, кто как сыр, это гнильё и помогает, а кому-то — только вредит.
В буханке было темно, потому что снаружи — пасмурно. Ему показалось, что изморось снаружи усиливается, и Андрей протёр рукавом холодное, запотевшее окно. Но нет, изморось не усиливалась, это пошёл первый снег.
Машина наконец тронулась. Его соседи по-прежнему галдели о том, как хорошо в госпитале, дескать, спишь целыми днями, а служба идёт…
Они проезжали КПП. На лице дневального, открывшего ворота, Андрей увидел радость. Парень смотрел в небо и, очевидно, радовался снегу.
Андрей всё так же смотрел в заднее окно. Буханка разгонялась. КПП оставался позади. Окна в медицинской машине запотевали.
Часть 4 Зима
Глава 16
Наедине с самим собой
В госпитале почти всегда было холодно. Это не было претворением той идеи, что в холоде бактерии не размножаются или размножаются с меньшей активностью. Всё было куда прозаичнее — не было денег на новые, пластиковые окна, а старые, из стекла, были уже не раз залатаны, и создавалось впечатление, будто госпитальные бойцы устраивались на рабочку в госпиталь главным образом потому, что не хватало рук, дабы госпиталь не то что до ума довести, но — хотя бы поддерживать его в пригодном состоянии.
И благодаря этой бедности госпитальные стены хранили в себе трусость армейской службы, потенциальное нежелание служить, будь это в силу пацифистских или чисто религиозных взглядов, а также хранили самую обыкновенную лень, ведь в госпитале даже трусы с носками стирать не приходилось — тебе периодически выдавали новое, чистое бельё, а старое забирали.
Если бы не снег за окном, была бы совсем тоска в этих стенах, напоминающих скорее психиатрическую лечебницу, чем больницу. Многие отделения были прежде детскими, но потом как будто все дети умерли, а рисунки на стенах остались. Так, на фоне серых, обшарпанных стен были нарисованы красками кривокрылые бабочки с рожицами гусениц, колобки с волчьими мордами и прочая несуразица. Причём было всё это не перерисовано, а сделано так изначально. И всё это хотя и казалось смешным и нелепым, но в то же время напоминало цирк уродов и что-то, опять-таки, от психиатрической лечебницы.
Персонал был преимущественно возрастной. Если и попадались молодые люди, то были это совсем молоденькие медсёстры, которым, это было видно, работать там не нравилось, но которые, по-видимому, были только мечтательницы, а потому рано или поздно должны были перейти в категорию возрастного персонала. Или же это были совсем молодые врачи мужчины, но эти или военные врачи, у которых под белым халатом всегда офисная военная форма и обращаться к которым надо, как и в воинской части, согласно Уставу, или — запуганные жизнью низкорослые и худосочные флегматичные молодые люди, как правило, с плохим зрением и потому в очках, а также противного характера.
Андрей не понимал, как можно было там жить и работать. На патриотов своей малой родины эти люди не походили. И что могло их держать в этом военном городке, было не ясно. Понятно, что хорошо там, где нас нет. Но работать в этом госпитале, оставляя там половину своей жизни, было поистине плохо. И радость и уверенность поэтому были в отдельных представителях персонала, которые, опуская для себя всё прочее, были нацелены на выздоровление больных и на обустройство военного госпиталя и вообще городка. Эти цели их и питали. У таких людей не было мечты, у них были лишь идеалы, которым они неотступно следовали. Но таких идейных людей, как и везде, было в госпитале крайне мало.
Радость Андрея была теперь хотя бы в том, что он мог полностью отдаться своему литературному делу. Правда, у него это не сразу получилось: во-первых и прежде всего — писать он учился теперь левой рукой. Кроме того, он обнаружил, что отвык от этой всепоглощающей интроверсии, ему хотелось действия, и потому было скучно. Но он знал, что скучают лишь те, кто не умеют любить эту жизнь. И поэтому всегда чем-то старался себя занять. Не только с сочинительством у Андрея не получалось, но также и с чтением. Но он также знал, что всё, что не поддаётся человеку, просто-напросто имеет свою собственную волю — волю к Жизни, и уже оттого всё сопротивляющееся прекрасно. Ведь что бы делал человек, если бы все его мечты сбывались? Ответ: не жил бы. Ибо самое лучшее, что воображает себе средний человек, противно уже самому худшему, что он может сделать; человек ведь на многое способен…