Все вчетвером подошли к раскопу, который охватывал довольно большую площадь и углубился в землю уже больше чем на два человеческих роста. Работой тут было занято человек двадцать. Одни осторожно копали землю, другие извлекали из нее найденные предметы, фотографировали их, зарисовывали. Оле было очень интересно. Видя, что она больше других заинтересована работами на раскопке, историк обращался теперь исключительно к ней.
— Вот смотрите на эти плахи, — говорил он, — они положены одна на другую и подогнаны одна к другой. Это же мостовая! Новгородская деревянная мостовая. Мы тут насчитали двадцать пять настилов, они относятся к периоду с десятого по пятнадцатый век. Следовательно, простая арифметика показывает, что за пятьсот лет улица настилалась заново не менее двадцати пяти раз; причем старый настил не снимался, а на него накладывался новый. Город был замощен сплошь. Нет ни одной улицы, на которой мы бы вели раскопки и чтобы на ней не было настилов. Видите, дорогая моя коллега, мостовые имели ширину от трех до четырех, а на главных улицах и до шести метров.
Оля смотрела на эти древние, очищенные от земли мостовые, которые сохранились так, будто бы они были уложены не тысячу лет назад, а два года или от силы пять лет. Они были чистенькие, словно их только сейчас вымели метлой и поскребли скребочком. По Олиной спине вновь шел холодок от сознания того, что она стоит лицом к лицу перед древними временами, когда по этим мостовым катились колеса телег новгородских купцов или цокали копыта боевых дружин, когда по ним шли молодцы с голубыми глазами и курчавыми светлыми бородками и румяные молодицы несли ведра на коромыслах.
Историк водил Олю по раскопу. Варя с художником отстали, они сели на одну из древних плах и о чем-то оживленно беседовали. Оба они были новгородцами и, наверно, вспоминали детские годы. Оля вскоре позабыла о них, ее все больше захватывали рассказы историка.
— Милая моя, учтите, — говорил он, — мы полностью сокрушим теорию о том, что в древности грамотность у русских людей была исключительно достоянием верхушки, что только верхушка, мол, и жаждала образования. Вот, например, смотрите, — он подвел ее к навесу, под которым в земле обнажились венцы древнего сруба, — видите, на этом бревне древнерусская цифра «А», вырубленная топором? Это, как вам известно, тогдашняя единица. Что же все это значит? Это значит, что сруб перевозили с места на место, и чтобы не перепутать венцы, плотник — грамотный плотник! — пометил их цифрами. Несколько лет назад мы нашли женскую сапожную колодку, она была помечена именем заказчицы — «Мнези». Затем была найдена бочка с надписью на крышке «мнь» или «мень», что значит «налим». Значит, была и грамотная хозяйка, которая пометила бочку с налимами, чтобы не перепутать ее с другими бочками.
Историк достал из кармана бумажный пакетик. Оля ожидала, что там скрыто нечто крайне необыкновенное. Но в пакетике оказались зеленые, красные, синие, желтые и изрядно слипшиеся леденцы. Историк взял было один из них в рот, спохватился — предложил Оле. Оля из вежливости тоже взяла. Они так стояли несколько минут посреди раскопа, вгрызающегося в тайны новгородского тысячелетия, и чмокали губами. Оля думала: какой он счастливый, этот седенький, бодрый, румяный человек. Он видит сквозь землю, сквозь каменные стены, сквозь время. Это зрение далось ему долгими годами труда, многолетним опытом. Ну что, в самом деле, она, копошащаяся в книгах, написанных вот такими людьми? Ведь он совершенно прав, она только надергает цитат для своей диссертации. Ей стало стыдно за ту диссертацию, которую она готовилась писать, именно писать. Она представила себе, как вынесет свою работу на суд таких вот, умудренных опытом специалистов, а они, делая вид, что относятся к этой диссертации всерьез, поговорят каждый по нескольку минут, щегольнут терминами, чтобы было более наукообразно, потом меж собой посмеются: что, мол, поделаешь, жалко цыпленочка, желторотенькая такая, раскритикуешь — расплачется, ну пусть кандидатствует, не жалко.
— Ну, а теперь, — прервал ее горькие думы историк, — пойдемте к одному очень симпатичному товарищу и там увидим нечто. Вам известно, конечно, — говорил он по дороге, — что основным материалом для древней письменности было… Ну что? Пергамент! Он изготовлялся из телячьей кожи. В четырнадцатом веке появилась бумага. Пергамент чем плох? Тем, что хотя в земле он сохраняется и хорошо, но ведь на нем можно писать только чернилами, а чернила во влажной почве наших городов сохраниться не могут. Следовательно, с пергаментом далеко не все в порядке. Однако есть свидетельство и того, что, кроме пергамента, для письма употреблялся еще один интересный материал.